Шрифт:
– Нет. А ты?
– Ни один.
Сегюр все еще смеется:
– Нам действительно интересно, что мы здесь делаем!
18.
Дверь открывается в царство светотени, сплошь состоящее из кристаллов. На первом этаже находится ресторан, стены которого полностью сделаны из травленого стекла с мотивами в духе Вазарели. Здесь может быть прохладно, но всё наоборот. Мы поднимаемся по лестнице. Сам клуб — небольшое прямоугольное помещение, полное зеркал. Оно сверкает и переливается, словно калейдоскоп отражений. Банкетки и сиденья вдоль стен обиты бархатом, а маленькие лампы на столиках отбрасывают медный отблеск, словно апельсины, превращающиеся в фонарики во время Адвента.
Настоящее шоу разворачивается на танцполе. Поначалу Сегюр не верил своим глазам. Он не мог поверить, что мужчины могут обладать такой грацией. Музыка – и не просто музыка, а чёрная, возникшая в конце 70-х, словно углеводородный источник, полный энергии и готовый взорваться при первой же возможности, – помогла им разжечь этот фейерверк.
Из динамиков играет старый хит Trammps:
Гори, детка, гори!
Дискотека адская!
Гори, детка, гори!
Сжечь мать дотла!
Под неоновым светом потолка мужчины принимают ритм, принимают его, окутывают его бёдрами, плечами, улыбками. Здесь Сегюр вновь открывает для себя радостный транс, знакомый ему только в Африке – и там они занимаются любовью под музыку. Доктор не может объяснить этот феномен, но геи говорят на языке ритма, они постигают его изнутри, словно это что-то им принадлежащее. Каждый танцует в одиночестве, но на самом деле это близкая встреча с ритмом. Для танго нужны двое. Всё это самоочевидно, как чёрные дорожки пластинки, скользящие под сиянием чистого бриллианта.
Сегюр бросает взгляд на Свифта, который выглядит заворожённым и в прекрасном расположении духа. Среди геев ликование заразительно.
Они направляются к бару и заказывают виски и колу – очевидно, ни у одного из них нет особого воображения в коктейлях. Облокотившись на хромированную стойку, Сегюр наслаждается моментом. Вопреки всему, с этим едва знакомым полицейским он разделяет момент беззаботной беззаботности. Больше никаких мыслей о ужасной смерти Федерико или болезни, которая скоро унесёт эту радость…
Сегодня вечером — перерыв, или, скорее, возрождение.
Сегюр оглядывает зал, выискивая знаменитостей. Он не очень хорош в этой игре и редко запоминает имена. Но всё же ему кажется, что он узнаёт Карла Лагерфельда, сидящего за столиком в глубине зала.
Он поворачивается к своему коллеге и продолжает свое объяснение:
«Во Франции, — кричит он, чтобы его услышали, — именно здесь зародилось диско, а вместе с ним и гордость за то, что они геи — гордость. Геи проявляли себя, принимали себя, сияя, танцуя, занимаясь любовью… Диско было царством блеска и китча; в нём было что-то родственное с гей-эстетикой. Быть геем стало модным, проводить время с геями — модным. Высшая элита и геи слились воедино. И всё это произошло на этом танцполе, с благословения Фабриса Эмера».
– Это Эмаер, могу ли я с ним познакомиться?
– Да, мы можем попробовать, но это ни к чему хорошему не приведет.
– Я единственный судья.
В одно мгновение Свифт снова стал авторитарным и неприятным полицейским, но в следующую секунду его суровое выражение исчезло.
«Он не знает Федерико, — продолжал Сегюр. — Эмаэр — король, Федерико — муравей. К тому же, у меня с ним не самые лучшие отношения».
– За что ?
Врач постоянно поглядывает в сторону туалетов, рядом со сценой диджея. У выходящих оттуда мужчин глаза блестят от кокаина. Это профессиональный риск; он всегда ожидает, что кто-нибудь из них упадёт в обморок.
– Я несколько раз пытался предупредить его о надвигающейся болезни. Он меня не слышит.
– За что ?
– Во-первых, из-за бизнеса. Смертельная эпидемия – не совсем рецепт успеха. Есть ещё и страх. Пока что сообщество прячет голову в песок. То, что надвигается, слишком… пугающе.
Свифт смотрит в свой виски – он не выпил ни капли. Это минута молчания, относительная, потому что грохочущая музыка оглушает. Тяжёлый, приглушённый поток поднимает тела и смывает эмоции.
«Этот отказ должен иметь социальную и философскую основу», — продолжал Сегюр, продолжая кричать. «Гомосексуалы только что вышли из своего убежища, которое веками было заперто. Они боролись, они боролись за существование. И как раз когда их наконец можно увидеть открыто, им говорят, что это ложная радость, что они должны вернуться в тень под страхом смерти? Невозможно».
Сегюр опасался, что испортил общее настроение. С мрачным выражением лица Свифт закурил сигарету. Пламя окутало его лицо, словно шёлковый шарф.
Этот великолепный полицейский идеально подходит этому месту – из него получился бы яркий гей. С короткой стрижкой, рокерской чёлкой, безупречными, но в то же время мучительными чертами лица он соответствует канонам своего времени: не греческой красоте и не кротости эпохи Возрождения, а тревожному совершенству Дэвида Боуи или Иэна Кёртиса.
Внезапно Свифт, с сигаретой во рту, хлопает обеими руками по стойке. Вся серьёзность исчезает. Он выглядит как парень, который вот-вот оторвётся на танцполе, но спрашивает:
– С кого начнем?
– То есть?
– Я не пришёл сюда, чтобы стоять на страже. Как думаешь, кто может нам что-нибудь рассказать?
– На чем?
– О секретах диско вообще и о Федерико в частности.
Ошеломлённый, Сегюр на несколько секунд замешкался, окидывая взглядом окружающих. Почти сразу же его взгляд остановился на лицах, которых он давно не видел.
Он отходит от бара и дружески обнимает полицейского за плечо.
– Иди сюда. У меня есть именно то, что тебе нужно.