Карина Соколова готова на всё. Даже выйти замуж за незнакомца на телешоу, где цель — довести супруга до развода и забрать двадцать пять миллионов рублей. Её мать умирает, и эти деньги — единственный шанс на операцию.
Её соперник — Вячеслав Колчанов. Загадочный и молчаливый, с прошлым, которое он тщательно скрывает. Он тоже играет на победу — от этого зависит жизнь его маленькой дочери.
Двадцать пять миллионов рублей. Один брак. Один развод.
Глава 1
? ?+?+? Карина ?+?+? ?
Говорят, что то, что нас не убивает, делает нас сильнее. Интересно, тот, кто это придумал, вообще видел, как медленно умирает родной человек? Смотрел, как лицо матери, которая когда-то могла одним взглядом заставить тебя замолчать и сесть делать уроки, превращается в восковую маску, под которой проступают кости?
Нет, это не делает сильнее. Это высасывает все силы до капли. Ты становишься слабым настолько, что начинаешь тихо, в самой глубине, ненавидя себя за это, желать, чтобы все поскорее закончилось. Чтобы она перестала мучиться. И после каждой такой мысли тебя выворачивает наизнанку от собственного бессилия и стыда.
— Ну давай, мамуль, ещё ложечку. Самая последняя, честное слово.
Я держу ложку с овсянкой — безвкусной размазнёй, которую здесь называют кашей — в паре сантиметров от её губ. Мама качает головой, и этот жест такой родной, что у меня внутри всё переворачивается. Когда я была мелкой, она могла часами сидеть со мной за столом, пока я не съедала всё до крошки. «Вон в Африке дети голодают, а ты нос воротишь». Теперь я сижу с ней и умоляю съесть хоть немножко.
— Мам, ну пожалуйста. Это буквально последняя ложка. Ты же можешь, я знаю. Просто открой ротик, и всё.
Она смотрит на ложку, и её взгляд то фокусируется, то снова уплывает куда-то к окну. Я задерживаю дыхание, когда она наконец размыкает губы. Смешно и горько — радоваться тому, что человек просто согласился проглотить жидкую кашу. Сухие губы осторожно смыкаются вокруг ложки, и я медленно вынимаю её.
— Умница, мам. Вот видишь, как легко.
Мама жуёт. Медленно, с видимым усилием, словно это не каша, а кусок резины. Но жуёт и глотает. Настоящий боец. Она всегда была бойцом, просто раньше это выглядело иначе.
Сегодня мне кажется, что Вселенная решила дать нам передышку. Мама поела уже два раза и даже нашла в себе силы выйти на улицу — медсестра выкатила её коляску во внутренний дворик, и они минут пятнадцать сидели на солнце. Я мысленно перекрестилась и поблагодарила всё, что только можно, за эти маленькие победы.
Три месяца в хосписе «Надежда» превратили её в тень. Семь килограммов потери веса, а она и раньше была не крупной — килограммов шестьдесят, не больше. Смотреть на это невозможно, но я смотрю. Потому что кто, если не я?
Врождённый порок сердца. Такая простая фраза для такой огромной беды. Его должны были вылечить ещё в детстве, но в те времена, когда денег не было даже на нормальную еду, не то что на операции — не вышло. И вот теперь болезнь добивает её. Трубки торчат из мамы как из куклы, тянутся к пищащим аппаратам, которые высвечивают цифры. Цифры, которые говорят без слов — тело сдаётся. А разум — ясный, светлый, целый, она всё понимает. Всё. И это самое страшное — быть запертой в собственном теле, которое не слушается, когда ты хочешь просто сказать дочери, что любишь её.
Я ставлю миску на тумбочку у двери, чтобы Таня, сиделка, потом забрала, и опускаюсь в кресло. Оно из дешёвого кожзаменителя, светло-зелёное, и в нём уже есть форма моей задницы — три месяца ежедневного сидения не проходят бесследно. Мама засыпает почти сразу, только голова глубже уходит в подушку.
Я слушаю её дыхание — тяжёлое, хриплое, каждый вдох даётся с трудом. Воздух со свистом входит и выходит, как в старом паровозе. И я снова ловлю себя на мысли: хорошо бы это прекратилось. Чтобы она просто закрыла глаза и больше не открывала. Чтобы боль отступила. И сразу же меня накрывает волной стыда… Какая же я после этого дочь? Должна же я верить, надеяться, внушать ей, что всё будет хорошо, а я просто сижу и жду конца. Потому что жизнь давно научила: надежда — это красиво, но бесполезно. Как зонтик во время урагана.
В дверь тихонько стучат, и в палату заглядывает Татьяна. Улыбается — своей обычной улыбкой, от которой в уголках глаз собираются морщинки. Я люблю эти морщинки. Они говорят о том, что она действительно улыбается часто и искренне, а не просто из вежливости.
— Привет, Тань. Как дома дела?
— А, нормально, — она подходит к мониторам, берёт карту. — Мелкий мой опять на уши всех поставил, а Макс, как обычно, в стороне стоит и умиляется. Ну просто образцовый отец, блин. Ребёнок вообще перестал его бояться, слышит «вот отец придёт» — и хохочет, как ненормальный. Ну и что это за воспитание?
Я невольно улыбаюсь. Татьяна — единственный человек, который может рассказывать о домашних проблемах так, что они звучат как анекдот. И это спасает. Правда спасает, когда ты часами сидишь в палате рядом с умирающим человеком.
— Ой, Тань, да ладно тебе, твой Макс просто души не чает в сыне. Он же расплачется, если его пальцем тронет.
— Ну и пусть плачет, — она отмахивается, но я вижу, что ей приятно. — Мужчины, они все такие. Им лишь бы в добряков поиграть, а вся тяжёлая работа на женщине. Я вообще пришла маму твою проверить, — она откладывает карту и подходит к кровати. — Состояние стабильное. Не улучшается, но и не ухудшается. Для нас это хорошо, правда?