Набор припрятали до наступления торжеств, и Сибилла безуспешно обшаривала шкафы и комоды, надеясь хотя бы одним глазком взглянуть на коробку, которая, как она уже знала из рекламного проспекта, была окрашена в сверкающие черно-белые цвета и расписана золочеными буквами.

За день до похорон в доме наконец-то распахнули все окна и двери, а госпожа Граган, к великому изумлению прислуги, самостоятельно вымыла полы в столовой и спальне, как и положено по народному обычаю. Правда, занимаясь этим, вдова говорила себе, что моет их по делу, а не по глупой суеверной прихоти, описанной в изуверском романе.

Потом все дружно, с покровительственного одобрения Секретаря, расколотили зеркала, отражавшие без малого полугодовой кошмар.

Секретарь, нарядившийся в парадный мундир, торжественно показывал гербовый лист, запечатанный сургучом: разрешительное постановление Комитета, члены которого освидетельствовали тошное месиво, некогда бывшее Граганом, и санкционировали погребение.

Сибилла носилась по комнатам; ее смех звенел из всех углов сразу, ее мяч гулко хлопал. Повсюду струился теплый свет, неотделимый от жизни, и жизнь - невидимая, но более реальная, чем всякий осязаемый предмет - входила в дом, попирая мерзость.

Управляющий, разодетый в лиловое с красным и натянувший по случаю белые перчатки, оседлал гроб и приколачивал крышку, держа во рту сразу двенадцать гвоздей. Чокин Хазард, посрамленный, незримо скучал за его плечом, прохаживался, томно скрипел половицами, но ждал напрасно. Седок извлек из цепких губ последний гвоздь и единым ударом загнал его в самое сердце смерти, точно осиновый кол. По дому прокатилось тупое эхо, и Чокин Хазард отступил в положенный ему сумрак.

Госпожа Граган, не удовольствовавшись разосланными приглашениями, взялась обзванивать своих будущих гостей.

– Мы уже все проветрили!
– кричала она в трубку, расцветая на глазах.
– В полдень! Ровно в полдень!

И вот этот день наступил, и в небо взвились шары, и попугай с канарейкой были выпущены на волю из клеток; в дом заносили свежие зеркала, столы ломились от закусок и напитков.

На кладбище потянулась вереница автомобилей, украшенных лентами, а гроб с ненавистным Граганом волокли на веревке - соблюдая, впрочем, известную осторожность и не давая ему разбиться о камни.

Его столкнули в яму ногами, и плюнули вслед, и бросили сверху личные вещи покойного: очки, мундштук, беззащитные шлепанцы, перстень с капелькой запекшейся крови, венчальную свечку и обручальное кольцо.

Раскрасневшийся от выпитого за упокой Секретарь притопнул холмик и объявил заплетающимся языком, что дело закрыто.

А из распахнутых дверей иноземных машин полилась одинаковая песня, безнадежная и буйная, как бесконечная водка из бесконечной бутылки. Был шашлык на траве, были дикие крики, и пляс, и пьяная драка.

Дома Сибилла завладела-таки кукольным набором: его вручили ей с шутками и гримасами; она была очарована множеством мелких деталей. Производители учли все мыслимые мелочи, предусмотрев даже внутреннюю отделку изящного гробика, ворон, заводных могильщиков с лопатами, могильные крестики, которые полагалось втыкать в аккуратные холмики, похожие на зеленые спинки. Еще там были: маленькая часовня, катафалк, миниатюрные веночки с пожеланиями провалиться поглубже, сторожка смотрителя и даже музыкальная печь для версии с кремированием.

– Смотри, осторожнее с этим!
– предупредила Сибиллу подвыпившая госпожа Граган.
– Ты видишь, что здесь написано? Чокин Хазард! Ни в коем случае не бери ничего в рот. Эти мелкие детали очень коварны - крестики, например, ими легко подавиться.

Правый и Левый бок о бок приблизились к погребку, бок о бок спустились по ступеням просторной лесенки, бок о бок остановились перед дверью, которая своими толщиной и прочностью не уступала двери банковского хранилища.

С поверхностного взгляда Правый и Левый выглядели одинаково: мордастые, брыластые, плечистые, стриженные под ежиков, в узких солнцезащитных очках и рубахах навыпуск.

Бар был открыт, однако оба задержались у входа, развернулись друг к другу лицами и молча выставили свои кулачищи-кувалды. Трижды, в лад, качнув предплечьями, они выбросили пальцы: Правый - пять, а Левый - шесть.

Правый покладисто кивнул, и Левый прошел первым.

Этот ритуал разыгрывался каждое утро - да и вообще всякий раз, когда время и обстановка позволяли установить очередность.

По случаю утра в баре было темно и пусто, но оба остались в очках. Правый и Левый, перемещаясь в подвальчике с автоматизмом давней привычки, взгромоздились на кожаные табуреты и навалились на стойку. Бармен промелькнул мотыльком, приютившим под горлом второго, младшего мотылька, и, предусмотрительно не вступая в беседу, извлек из мрачного подстойного тартара пару квадратных стаканов, уже заранее наполненных ядом шоколадного цвета.
– Приятного дня, - пожелал он Правому и Левому.

Те снисходительно наклонили лбы и приложились к стаканам. Правый отпил, вздохнул, оглянулся, никого не увидел и вздохнул еще раз, словно расписывался под мирной гармонией, которая, в свою очередь, была чем-то вроде ежеутренней оперативки, нуждавшейся в его резолюции.