Управляющий, по мере возможности отводя глаза, вставил другую ложку в полуоткрытый рот господина и осторожно вывалил содержимое внутрь.

– Гущу кладите, - предупредила вдова.
– Жидкое выльется.

Управляющий отважился:

– Госпожа, прошу простить меня, но я слышал краем уха, что...

– Пять!
– отрезала госпожа Граган.

Ей следовало осадить зарвавшегося лакея, но в то же время она гордилась своей предприимчивостью и считала, что очень ловко взяла в оборот Секретаря. Она заплатила всего ничего, и ей скостили целый месяц - максимальный дозволенный срок.

Изо рта Грагана вытекла струйка.

– Оботрите ему губы!
– приказала госпожа Граган.

Лакей взял салфетку двумя пальцами и промокнул хозяину рот.

– Сибилла, ешь!
– внимание вдовы вновь переключилось на Сибиллу.
– Все должно быть съедено до донышка. Потом ты пойдешь гулять с отцом.

Сибилла, хорошо знавшая, чем чреват материнский гнев, принялась хлебать остывающий суп.

– Как - гулять?
– спросила она чуть погодя.

Госпожа Граган чинно намазывала на хлеб паштет.

– Очень просто. Побудешь с ним во дворе. Займешься своими играми, а он посидит в шезлонге. На солнышке, - она с усилием сглотнула подступивший ком.

Сибилла снова перестала есть и опустила голову.

– Мама, мне противно, - прошептала она.

Та, против ожидания, не рассердилась.

– Так и должно быть, доча. Мы просто закаляемся, как моржи... в ледяных водах смерти. Ты понимаешь меня?

Сибилла ответила отрицательно.

– Мы жалеем не душу, а тело, - госпожа Граган сочла возможным популярно изложить дух и букву Ритуального Уложения.
– Мы горюем не о том, о чем надо, мы печалимся о тленном, потому что главного не увидишь глазами.
– Тон ее невольно стал торжественным.
– И это отравляет нам жизнь, мы болеем, раскисаем и не справляемся со своими обязанностями. Ведь папе сейчас хорошо. Где он, по-твоему?

– На небе, - быстро ответила Сибилла.

– Правильно, на небе. И ему хорошо, он принят Богом. Так о чем же нам горевать? А мы скорбим. Поэтому государство издает специальные законы, чтобы выучить нас... выучить нас... не расстраиваться. Это как прививка от горя. Тебе ведь делали прививку?

– Это больно, - поежилась Сибилла.

– Зато на всю жизнь. Чувствительно, конечно, - согласилась госпожа Граган, - но больно большей частью от страха. А так, если разобраться, будто комарик ужалил.

Грагана вынесли на солнцепек и усадили в шезлонг, снабдив юбилейной тростью и понурой панамой капустного вида. Слуги со всей подобающей случаю осторожностью спросили, не лучше ли будет поместить господина в тень, но госпожа Граган категорически настояла на яркой песчаной проплешине. Те только перемигнулись, так как им было ясно, что в намерения госпожи входит скорейшее разложение тела, которое позволит сгладить недостачу сроком в купленный месяц.

Закусывая в людской, садовник предсказывал, что, как только распад зайдет достаточно далеко, хозяйка сразу явится по его Душу.

– Потребует щелока - да ради Бога, у меня все наготове, - похвалялся садовник, сворачивая голову вяленой рыбе.
– И щелок, слава Богу, есть, и много еще чего. Чтоб спрыснуть для верности, когда уж следов не сыскать.

– Мигом кости-то попрут, - заметила на это кухарка.

– Известное дело, - кивнул садовник и выгнул рыбу в дугу.
– Разъест и кости, коли прикажут. Хорошо бы подержать его ночку-другую в компосте.

...Пока шел этот разговор, Сибилла раскачивалась на качелях; она взлетала вверх, все выше и дальше, стараясь не смотреть на развалившегося в шезлонге Грагана. Потом она увлеклась, погналась за бабочкой и, отбежав чересчур далеко, вдруг замерла, спохватившись, как прежде бывало: ведь папа все видит. Но Граган нисколько не возражал, чтобы она убежала и дальше - за ограду, на проезжую часть, и даже совсем далеко, покуда не попала бы милостью самосвала в те самые пределы, где вновь оказалась бы под его бдительным и любящим контролем, то есть ближе, и уже навсегда.

Сибилла нерешительно приблизилась к отцу и какое-то время стояла, прислушиваясь.

– Чокин Хазард, - позвала она очень тихо, готовая в любую секунду пуститься наутек.
– Чокин Хазард, ты там?

Граган сидел, оттопырив заледеневшую губу и созерцая чуть вспученный живот.

– Мама!
– закричала Сибилла.

– Что тебе?
– отозвался из-за полуприкрытого, как папины глаза, окна недовольный голос госпожи Граган.
– Я легла отдохнуть, что ты хочешь от меня?

– Я хочу в дом. Здесь плохо пахнет.