— Если вы сейчас не возьмёте свои слова обратно, — тихо и спокойно проговорил я, — мы будем стреляться, и оскорбление, нанесённое мне, памяти моего отца и моей матери, вы смоете кровью.

— Да я… — Кажется, Краснов понял, что зашёл слишком далеко. Он хватал ртом воздух, шаря глазами по лицам за столом в поисках поддержки и не находя её ни в ком из присутствующих. — Да я же не… я просто… к слову пришлось… Я…

Я посмотрел на его залитый вином сюртук, на трясущиеся губы, на бегающие глаза… Ни извинения, ни отказа — мычание. Как будто он тянул время, надеясь, что кто-то вмешается, разведёт, замнёт…

Вот только желающих не находилось. Да и я не собирался давать ему время на то, чтобы обладатель этой тупой башки сообразил, что извинения — это самое малое, чем он может сейчас отделаться. Уж очень руки чесались прострелить гадёнышу голову.

Я бросил взгляд на Козодоева — тот сидел неподвижно, с каменным лицом, и с интересом наблюдал за ситуацией. Стало быть, хозяин стола не будет против того, что обед завершится столь неожиданно.

— Ну что ж, — я поставил бокал на стол. — Извинений я не услышал, а, стало быть — будет дуэль.

И в повисшей над столом тишине стало слышно, как где-то за оградой закаркала, будто рассмеялась, ворона.

За столом зашумели.

— Ну что вы, Александр Алексеевич, — Мошнин из Малого Храпья даже пирог отложил, что само по себе свидетельствовало о серьёзности момента. — Погорячились оба, с кем не бывает, давайте-ка по мировой, а? Илья Андреич, ну скажите ж ему, что не со зла, ну…

Краснов молчал. Сидел, залитый вином, и глаза у него бегали — от одного лица к другому, лихорадочно, как у зверька, попавшего в капкан. Искал спасения. Ну-ну.

— Помилуйте, — вступил Вершинин, поправляя пенсне, — Александр Алексеевич, стреляться из-за застольной болтовни, это, знаете ли…

— Назвавшему себя дворянином, — перебил я, и голос мой звучал ровно и буднично, как если бы я обсуждал погоду, но при этом веско и с нажимом, — надобно либо уметь держать язык за зубами, либо отвечать за свои слова. Оскорблена память моего отца. Извинений я не услышал. Стало быть — стреляемся.

Козодоев сидел с каменным лицом и молчал, и в этом молчании было больше, чем во всех причитаниях Мошнина. Хозяин стола не вмешивался, а, стало быть, был не против такого развития событий, и с интересом ждал, чем кончится дело. По-моему, его даже забавляла ситуация, в которую попал Краснов-младший.

Я повернулся к Калинину. Секретарь канцелярии сидел на своём месте и смотрел на меня бесцветными глазами, в которых не читалось ни сочувствия, ни осуждения, ни даже любопытства. Беспристрастный чиновник в своей хрестоматийной форме.

— Сергей Авдотьевич, — обратился я к нему. — Не окажете ли честь быть моим секундантом?

Калинин моргнул. Впервые за всё время, что я его наблюдал, на его лице отразилось нечто, похожее на эмоцию.

Я же, в свою очередь, преследовал здесь некий интерес, призывая секретаря канцелярии в секунданты. Его присутствие и даже участие придаст делу, как бы это сказать, официальности. Представитель власти на дуэли. Потом не скажут, что пьяная драка, — скажут, что всё честь по чести: настоящий поединок, при секундантах, всё по правилам.

Калинин помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы показать, что решение далось ему нелегко, и кивнул.

— Извольте.

— Я буду секундантом Ильи Андреича, — подал голос Сабуров. Встал, одёрнул сюртук, расправил пышные усищи. Бывший офицер, для него дуэль — дело привычное, не первая и, вероятно, не последняя. Краснов посмотрел на него с облегчением утопающего, которому бросили ветку. Правда, что толку с ветки той, если плавать только топориком ко дну умеешь?

Козодоев вздохнул и поставил бокал на стол — аккуратно, как ставят точку в разговоре.

— Позвольте, господа, — проговорил он тоном человека, делающего последнюю, заранее безнадёжную попытку, — да у нас, пожалуй, и пистолетов-то подходящих нет. Из чего ж вы стреляться-то изволите? Мои охотничьи — не того калибра, не для дуэли…

— У меня есть, — сказал я. — В дорожной суме, на конюшне. Как раз очень даже подходящая пара. Не просто подходящая — предназначенная для этого. Дуэльная.

По столу прошёл нервный тихий ропот.

Дуэльные пистолеты в дорожной суме, как другой бы вёз сменную рубаху, для этой местности были в новинку. До этой минуты, полагаю, здешние обитатели считали нового соседа из Малого Днища молодым дурачком, которого за какую-то провинность задвинули в глушь, а слухи о причинах этого — изрядно преувеличенными.

Но молодые дурачки не возят с собой дуэльных пистолетов, как не возят их и те, кому незачем. А мне, стало быть, есть зачем. Стало быть, не в первый раз. И сейчас, глядя на мою усмешку, господа поняли, что слухи вдруг могут оказаться очень даже достоверными…

Краснов, кажется, тоже это понял и побледнел ещё сильнее. И без того бледный сидел, а тут вовсе позеленел, будто его мертвяк укусил.

Я бросил взгляд на Варвару. Та сидела, откинувшись на стуле, с бокалом в руке и наблюдала за происходящим с холодным, почти научным интересом. При взгляде на Краснова во взгляде её мелькнуло нечто, что я бы назвал брезгливым сочувствием — так смотрят на муху, упавшую в суп: и противно, и жалко, и вылезти уже не сможет, и блюдо испорчено. Она понимала, чем это кончится. Все, пожалуй, понимали. Кроме, может быть, самого Краснова, который ещё на что-то надеялся.