Когда-то давно, когда он только приехал сюда, в глушь, уж пятнадцать с гаком лет назад, он не особо-то старался влиться в местный мир. Жил на отшибе, пугал озорников, сам же распускал про себя пугающие слухи. Его устраивало подобное спокойное и размеренное существование, да и происхождение ккупе с прежними увлениями его способствовали определенному высокомерию. Не любил дворянин по роду, да еще и ученый всяким древнейшим премудростям, по одному слову которого принимались плясать польку демоны из глубин Геенны, простой люд. Презирал его. И народ отвечал ему, разговаривающему с каждым через губу, тем же. Но четыре года назад пришла большая беда. По губернии безжалостной косой прошлась холера. В Чернореченске целые кварталы заколачивали досками, чтоб сдержать болезнь, по волостям под корень вымирали деревни деревни. А в Крапивинской общине даже нового кладбища копать не пришлось. И все от мала до велика знали, чья это заслуга. Архип с самоотверженностью, удивившей даже его самого, без покоя и сна варил зелья и выхаживал больных. Детей и стариков, баб или мужиков, зажиточных и нищих, чьим имуществом была только последняя рубаха, Архип помогал каждому. Больше месяца он просто жил в огромном амбаре спешно переделанном под госпиталь. Надорвался тогда знатно, сам после мора слег на месяц в постель, но справился, сотни, ежели не тысячи Костлявой не отдал. Не за прибыток старался и даже не за благодарность. Не нужна она была ему. Привык уже за годы нелюдимым быть. Просто что-то повернулось в его душе. Понял, что должен. И от того до глубины души поразился, когда крестьяне отплатили ему по чести. Его, хворого и бессознательного взяла на постой Дарья, вдовая купчиха, обоих сыновей которой спас в тот год от смерти. А деревенские мужики, пока он без сил был, порешали на вече, да снесли его старый плохонький домик, который кое-как сварганил еще в первый год жизни в Крапивине, да отгрохали ему хоромы, сделавшие бы честь и иному барину. Поправили забор, стайки, выкопали новый колодец. Коновязь справили. Бабы в порядок привели его аптекарский огород. А уж про то, какие разносолы ему каждый день таскало благодарное деревенское бабье и говорить не стоило. Кормили на убой, лучшим, что было. И вот тогда Архип впервые поймал себя на мысли, что ему нравятся эти люди.

А потом отца Петра, старого и сварливого священника, принявшего некогда на себя ответственность за приблудного колдуна, сменил Григорий. Ни на золотник не лучше предыдущего характером, но, не смотря на разменянный пятый десяток, еще и истово верящий. За что уже не раз пострадавший, но все равно понимания и умения закрывать, гед надобно рот, не наживший. А еще намертво вбивший себе в тупую башку, что Архип вот-вот готов раскаяться, надо лишь его подтолкнуть. Сколько копий было сломлено в полуночных яростных, до хрипа, и даже, чего греха таить, до кровавой юшки, теологических спорах за стаканом браги, уж и не счесть. И опять, не смотря на всю язвительность и насмешливость Архипа, он проникся уважением к этому уверенному в своем деле, достойному по всем статьям человеку, который не только от прочих требовал соблюдения поста с заповедями, но и сам их чтил паче живота.

И последним ударом, расколовшим броню нелюдимости стала Дарья. Все еще ослепительно красивая, не смотря на двух детей да каторжный труд по умножению оставшегося от мужа имущества, и при этом дьявольски умная баба. Она ж почти год обхаживала колдуна. Даже дело общее с ним завела, естественно не в ущерб себе, не девка поди, глупости из-за влюбленности творить, лишь бы чаще ему глаза мозолить. И ведь добилась своего, охомутала, окрутила. Да так быстро и ловко, что Архип и оглянуться не успел, как пошли разговоры, что вот старший на ноги встанет, наследство отца в руки окончательно возьмет и она к нему на хозяйство с концами и переедет. Собственно, и возражать-то особой охоты он не имел. Прикипел, привык, захотелось остепениться. А как баба у него завелась, как поп в проповедях перестал клеймить колдуна сатанинским отродьем, как зелья его в лавках появились, так и народ к Архипу своим ходом потянулся. Со своими простыми бедами и горестями. У кого корова слегла, кто с лихорадкой слег после того, как воды грязной на охоте хлебнул. А кто из города и болезнь срамную приволок. Все к Архипу шли. И многим, хоть и не всем, всем вообще никто помочь не может, даже Господь, он помогал. Кому зельем, кому чарами, а кому и просто добрым словом.

Вот тогда и понял Архип, что обычная человеческая благодарность стали приносить ему удовольствие. Нет, он не перестал быть сварливым и язвительным, не перестал ругаться, хамить и богохульничать. Но куда чаще замечал за собой стремление делать добрые дела. Даже в ущерб себе. Вот что мешало ему в этот раз не лезть на рожон? Ведь будь верлиока чуть умней своего костыля, он бы ему башку запросто открутил. Чем думал, на что надеялся? Бес его знает. Захотелось в героя поиграться. Но даже сейчас Архип честно себе признавался, что даже зная, с чем ему придется столкнуть, все равно пошел бы в лес. Ну не мог он послупить иначе, а значит нечего себя за безрассудство поедом есть. Не первая глупость в его жизни и, даст тот, кто за ним присматривает, не последняя.

С такими мыслями Архип раскладывал богатые гостинцы в переметную суму. Много их было. Мясо, овощи, соленья, выпивка, яблоки, варенье, выпечка патока, мед дикий, мед домашний. Не поскупились местные спасителя отблагодарить. Вроде и не всем помог, а только детей пьяницы вытащил, а вот... каждый чего мог отсыпал. Удивительные люди.

Дети, к слову, в себя пришли, но пока только и могли, что в кровати лежать, ни ноги, ни руки не слушались. Помнили они произошедшее очень смутно и только в общих чертах. Словно случилось оно не вчера, а годы назад. И смерть отца приняли настолько же. Поплакали, конечно, но без излишнего. Оно и к лучшему, глядишь, переживут проще горе. Забрал их к себе Андрей. Тот тощий мужик, что вызывался с колдуном в лес идти. Его с Марфой , женой, значит, Господь своими детьми не наградил, так уж получилось, так она в приемышей вцепилась, мол, не отдам никому, сами воспитаем. Андрей спорить не стал, не дурак, поди, супротив хозяйки в таком деле перечить. Да и видно было, что он сам не против, детей поняньчить самому хотелось. Ну пусть, подумал Архип, всем лучше будет. У Андрея дом ладный и хозяйство хорошее, мальчишкам всяко сытнее будет чем у отца-пьяницы, земля ему пухом.

Никифора схоронили по-быстрому. Поп, не смотря на вмещающееся не в каждую дверь пузо, всегда был легок на подъем, а потому примчался еще в ночь. Утром же за деревней на скромном погосте и справили обряд. Поскольку тела не было, то обошлись без гроба. Выкопали ямку, сложили залитую кровью одежду да поставили крест. Ну и Архип, когда никто не видел, прикопал в той же могиле два куска вареного мяса. Кем бы он прежде ни был, и какой бы грех в своей жизни не совершал, но есть человечину не собирался, а потому тогда в лесной избушке просто спрятал в сумку, едва отвернулся великан. Как жил Никифор непутево, подумал он тогда, там и помер. И похоронены от него были только пара кусков вырезки с южными травами.

В общем, тронулся он только утром третьего дня. Ехать пришлось одному. Григорий с Семеном ушли еще вчера, первый валил все на то, что ему троих крестить еще надобно до воскресения, а второй... А второй ничего не сказал, просто как-то зашел, подал руку, да отправился по своим охотничьим делам. Тронулся Архип с первыми петухами, едва дорогу можнос тало разобрать. Гнать лошадь он не собирался, не было в том нужды, а добраться до дому хотел к обеду. Делать было особо нечего, и он все размышлял над произошедшим. Над верлиокой, которому тут делать было совершенно нечего, о скотине эта так далеко на востоке, у самого Пояса, отродясь не слышали. Они ближе к морю встречались, на Псковщине, а то и южнее. Что могло его сюда привести? Да и взгляд тот... Кто ж в тайге такой сильный да любопытный завелся, что сквозь морок смотреть может? И, главное, каковы его намерения? Ээх, слишком много вопросов терзали разум Архипа, мешая ему наслаждаться, возможно, последними теплыми осенними днями, перед грядущей мокроступицей.

За тяжелыми мыслями Архип и не заметил, как добрался до Крапивина. Село встретило колдуна привычным шумом: ревом, воем и гоготанием скотины, людскими голосами, да задорным детским смехом. Еще до околицы за его лошадью увязалась стайка шпаны обоих полов, довольно нагло выпрашивавшая у "дядьки колдуна" превратить кого-нибудь в лягуху. Причем жертву для этого предлагали на перебой, устроив основательный галдеж. От шантрапы, впрочем, удалось откупиться калачом из гостинцев. Архип их не жалел, все равно до сладкого был не шибко охотч, да и не съесть одному такие запасы.