Конечно, зрелища, которые устраивали чужаки, отличались от иллиринских, а половина вельмож к тому же не знала сайхратского наречия, но те, кто знал, пересказывали остальным сюжет, да и по действиям и эмоциям артистов многое можно было понять. В скором времени сайхратские лицедеи стали довольно известны в городе, а заодно с ними и Ви.

С одной стороны, это радовало Иннидиса, и он гордился возлюбленным, а с другой, это же его и тревожило. Молодой красивый прислужник и прежде привлекал внимание некоторых горожан, а теперь люди задались вопросами, кто он, откуда взялся, как очутился в их городе и попал к Иннидису Киннеи. Те же, кто знал, что когда-то он был рабом для утех, а после освобождения стал его любовником, теперь заинтересовались подробностями, что было попросту небезопасно, ведь с документами на Ви было далеко не всё в порядке.

Реммиене, вероятно, тоже пришло это в голову, но слишком поздно. Наверняка она искренне хотела увидеть своего друга на арене театра и поддержать его, а заодно привести больше зрителей, но не учла, что у возросшей известности артистов есть и оборотная сторона.

Недоверчиво осматривая расколотые каменные сиденья и щели, из которых пробивались бодяк и пырей, а кое-где наползала на камни тёмная зелень можжевельника, вельможи выбирали места и усаживались ближе к арене. Иннидис с Аннаисой тоже были среди этих вельмож, и Реммиена, увидев их, поманила к себе и пригласила сесть рядом — с собой, Милладорином и Ровваном Саттерисом, отчего племянница пришла в неописуемый восторг.

Иннидис впервые видел Вильдэрина в роли, где тот играл почти самого себя — очаровательного юношу, немного наивного, заплутавшего в мире мёртвых, но вернувшегося к жизни. И выражение его лица было таким трогательным, а сильный мелодичный голос звучал так печально, что сложно было не проникнуться сочувствием.

Удовольствие от представления, впрочем, подпортил Ровван. Мужчина повернулся к Иннидису, как раз когда Ви покинул небольшой участок арены, отведённый под выступление и огороженный тростниковыми ширмами. Само выступление как раз подходило к концу, завершаясь ликующим песнопением под барабанный бой.

— Да ты никак обманул меня, друг мой, — сказал Ровван и погрозил ему пальцем вроде бы шутливо, но в голосе отчетливо слышался упрёк. — Когда мы с тобой… хм… выписывали на этого твоего Ви купчую, ты утверждал, будто он самый обычный и в нём нет ничего примечательного. У меня и тогда-то были кое-какие подозрения, но всё же я тебе поверил… А теперь уже точно вижу, что он был не простым рабом. Неясно только, как оказался на шахте… И сколько же он стоил на самом деле, а?

— Да нисколько он не стоил, — вмешалась Реммиена, издав тихий смешок. — Уж ты бы, во всяком случае, его стоимость тогда точно не распознал, так и сгноил бы паренька на руднике. Это только наш сердобольный Иннидис вечно бросается всех спасать. Так что отстань от него, пусть разочек получит за свою жалостливость хоть какую-то награду. Хотя, — она мазнула взглядом по Иннидису и снова рассмеялась, уже насмешливо, — он и от этого отказался. Нет чтобы продать раба по его настоящей цене, какая вышла бы прибыль! Но нет. Поразительное бескорыстие. Или расточительность.

— Извини, Ровван, — с покаянным видом произнёс Иннидис. — Я тогда только-только вернулся из Эшмира и, честное слово, ещё сам понятия не имел, что Ви многому обучен. Ну а его привлекательность… Многие люди в молодости хороши собой, это не показалось мне чем-то необычным, я попросту не придал этому значения. Ещё раз прости. Клянусь, у меня и в мыслях не было тебя обманывать.

— Ладно уж.... Это я больше так, шутя, — пожал плечами Ровван и с усмешкой обратился к Реммиене: — А насчёт награды, сдаётся мне, ты всё же ошибаешься. Доходили до меня слухи, что свою награду он всё-таки получил, а? — хохотнул мужчина, явно намекая на его с Ви отношения.

Иннидис не стал с этим спорить, как и Реммиена. Милладорин же и вовсе нахмурился и проворчал:

— Дайте уже дослушать гимн. Это вы ни словечка не понимаете, а я вообще-то слушаю.

В тот раз всё ограничилось этим неловким разговором, и спустя неделю Иннидис немного успокоился, решив, что тревожился чрезмерно, хотя мысль о поступном листе Вильдэрина не оставляла по-прежнему. Сам же Ви был очень рад, что людей на зрелищах стало больше, и признавался Иннидису, что с перепуга даже играть стал лучше и что остальные артисты тоже это заметили, а Белогривка даже похвалил. И это не говоря о том, что вельможи оставляли в чашах для подношений куда больше денег, чем простонародье, и немалая часть из них доставалась Вильдэрину. Так что он уже приобрёл не только лиру и дорогую ткань для одежды, на которые копил до этого, но и очередные медные браслеты и ожерелье с вкраплениями сердолика.

Хоть любовник и утверждал когда-то, что наряжаться его приучили с детства, и именно поэтому он тратит на это время и деньги, было заметно, что дело не только в привычке. Всё-таки он и сам получал удовольствие, украшая себя, и эта его черта, как и многие другие, тоже умиляла Иннидиса.

Он уже несколько раз напоминал себе, что надо бы отдать ему некоторые из своих украшений, которые давно не носил: парню они доставят куда больше радости, чем равнодушному к ним Иннидису, и пусть лучше красуются на блистательном Вильдэрине, чем теряют блеск, спрятанные в шкатулках и сундучках.

Надеясь не забыть об этом хотя бы сегодня, Иннидис сразу после утренней встречи со счетоводом постучал и вошёл в гостевую комнату, куда Ви наконец-то переселился. Сейчас он сидел на скамье возле открытого окна, склонившись над багряной полушёлковой тканью, стекающей с его коленей на покрытый многоцветным ковром пол. При виде Иннидиса вскинул голову и просиял, рука с иглой и ниткой замерла в воздухе.

— Как прошла твоя встреча, всё хорошо?

— Не хорошо, не плохо — средне. Как обычно, — улыбнулся Иннидис, подходя ближе и целуя его в макушку. — Ты что это делаешь? — кивнул он на блестящую ткань, лежащую на его коленях, и сам уселся на ворсистую подушку у его ног.