Слово грозное застряло

В пересохших связках горла,

От испуга побледнел он.

Молодая дочь понуро

На краю скалы стояла,

Робких глаз не поднимая,

Опустив лицо, скрывая

Жарко вспыхнувшие щеки,

Не сказав отцу ни слова.

Калев-сын, могучий витязь,

В выбоине скал сидел он,

В мшистой каменной охапке.

Старца он спросил без страха:

— Тут вчера не пролетал ли

Финский знахарь ветра, Туслар,

Возвращаяся из Виру,

К дому паруся родному, —

Мимо острова не плыл ли? —

Старец острова ответил:

— Много дней прошло, любезный,

Много месяцев уплыло

С той поры, когда я видел

Парус Туслара над морем.

Ты скажи мне, храбрый витязь,

Где стоит твой дом отцовский,

Где гнездо твое родное?

Ты каким великим мужем

Порожден на белом свете?

Чьей обильно щедрой грудью

Вскормлен сын такой могучий,

Как ствола богов отросток,

Мощных тааравитян отпрыск?

Я по пламенному взгляду,

По румянцу щек прекрасных,

По повадке богатырской

Угадал твою породу. —

Калев-сын, разумный, понял,

Богатырь хитро ответил:

— У крутых прибрежий Виру,

У скалистых кряжей Харью,

У песчаных мелей Ляне

Много стежек проторенных,

Много езженных тропинок,

Многих ног следы остались;

Но средь них одна дорога

По земле знакомой вьется,

След ступни хранит любовно,

Что меня к двору отцову,

К загородке материнской,

К нашим выгонам широким,

К воротам высоким дома

Приведет скорее прочих.

Там-то я на свет родился,

От комля большого дуба

Боковым стволом поднялся,

Как побег от корневища.

Там моя качалась люлька,

Там — гнездо мое на скалах,

Там — на мураве зеленой —

Память детских игр осталась.

Я рожден на белом свете

Праотцем мужей могучих.

Вскормлен я обильной грудью

Матушки моей любимой,

Выросшей в ольховой Ляне

Из яйца лесной тетерки.

Видишь ты богов отросток,

Тааравитян мощный отпрыск.

Может, Калев, муж великий,

Заронил зерно такое,

Посадил такой отросток.

Может быть, птенец последний,

Запоздалый, проклевался

Из яйца тетерки Линды.

Девушка-островитянка

Робко слушала чужого,

Как покойник, побледнела,

Обмерла она, когда он

Калева отцом, а Линду

Матерью назвал своею.

Слабенькая, тоненькая,

Насмерть перепуганная,

К берегу она метнулась, —

На крутом краю обрыва

Ненароком оступилась,

Там, родная, поскользнулась,

Головою вниз упала —