Шрифт:
Черчилль — хоть никогда и не отказывался от своих невнятных идей о религии — признался доктору Морану, что совсем не представляет себе рай и вместо этого видит лишь какое-то огромное пространство, обтянутое «черным бархатом», и он там спит. Моран вызвал также коллегу-невролога Рассела Брэйна, который наблюдал за последними часами жизни Черчилля. Его в преддверии кончины вереницей ежедневно навещали дети и другие родные.
«Чарльз Моран позвонил и сказал, что Уинстон плох, и попросил меня приехать осмотреть его», — напишет Брэйн позже в кратких мемуарах. На дворе было 11 января 1965 года.
«Я отправился к нему между чаем и ужином, подобрав по пути Морана. По дороге он сказал, что Уинстон все больше слабеет и в последние несколько дней становится все более сонливым. По приезде мы сразу прошли в его комнату. Его медсестра сообщила, что за последние несколько дней его состояние ухудшилось. Он уже не мог стоять без поддержки…
Он мирно лежал в постели с закрытыми глазами. Реакция на вопросы была совсем слабой — только негромкое ворчание; он не смог даже показать мне язык. Он был похож на человека, спящего глубоким сном. Я не выявил никаких симптомов новых повреждений головного мозга, и обе его подошвенные мышцы действовали как сгибатели. Я сказал Чарльзу Морану, что мы имеем дело с приступом церебральной ишемии и это неизлечимо. Потом мы пошли в гостиную встретиться с леди Черчилль. Она тоже сказала, что в последнее время его состояние ухудшается. Он больше не мог сам есть, что порождало много неудобств; и это означало, что ему приходилось питаться в спальне. Я сказал, что он очень серьезно болен. Больше я его не видел, но продолжал обсуждать его здоровье с Мораном по телефону.
Двенадцатого января я порекомендовал кормление через носопищеводный зонд и прописал антибиотик — ахромицин. Тринадцатого января Моран позвонил и сообщил, что у Черчилля появилась слабость в левой руке и ноге. Сколько он еще проживет — пару дней? Я сказал, что, вполне может быть, и неделю… Пятнадцатого января: Моран известил, что Черчиллю хуже, и надо бы выпустить бюллетень. Мы договорились о сроках. Еще одиннадцатого января я интересовался у Морана, как Уинстон пережил свой день рождения. Моран ответил, что толком не понял. Вечером была трансляция эстрадной программы (“Девяносто лет спустя”. — С. М.), и, как показалось домочадцам, кое-что из нее ему понравилось.
Леди Черчилль рассказала, как его угнетало то, что он в последнее время чувствует себя таким несчастным».
Этому несчастью не было суждено тянуться долго. Двадцать четвертого января Уинстон Черчилль скончался.
Послесловие. Государственные похороны — последняя встреча с миром
Как известно, на пороге смерти страхи и сильных мира сего, и обычных и смиренных резко сходятся в одной точке и становятся одинаковыми. Но в случае с Черчиллем в те последние темные часы присутствовал некий намек на утешение. Этот человек никогда не был одинок, он был любим. Несмотря на все печали, которые в последние дни тяготили его старое сердце, он был окружен заботой и теплом.
«Около 8 часов утра умер мой дед, — написала позже Селия Сэндис. — Я была у его постели со своими тетями Сарой и Мэри, дядей Рэндольфом и его сыном Уинстоном. За десять дней до того, как он перенес серьезный инсульт… мы навещали его каждый день. И находили его мирно спящим со своим верным рыжим котом под боком… По мере его старения становилось видно, что он устал от жизни и очень-очень слаб. Порой он оживлялся, но большую часть времени сидел молча, глядя на огонь и попыхивая сигарой».
Мать Селии Сэндис, Диана Черчилль, трагически скончалась чуть больше года назад. Можно было предположить, что Черчилль, глядя тогда на огонь, думал о ней, а также о своей двухлетней дочери Мэриголд, тоже умершей много лет назад. Даже среди густого тумана недугов и старости отцовское горе, должно быть, оставалось по-прежнему острым, как лезвие бритвы. Поводов для самобичевания у него не было, но простая, страшная, горькая печаль из-за того, что ему пришлось хоронить своих детей, очевидно, преследовала его до конца.
Он знал, что стоит на пороге смерти. Знал он и о том, что его похороны, как чиновника государственного уровня, уже скрупулезно спланированы — хоть сам и отказался принимать в этом активное участие (что, кстати, для него весьма нехарактерно). Частично это объяснялось тем, что организаторы постоянно консультировались с ее величеством королевой. Вполне можно представить (до того момента, как ему потребовался круглосуточный присмотр медсестры), что, глядя на пламя, Черчилль анализировал и оценивал — как истинный историк — свою позицию и ее влияние на ход событий. В последние годы он не раз высказывал помощникам предположение, что мог бы сделать больше, чем сделал; что его огромный опыт еще очень пригодился бы в современном нестабильном мире. Можно представить, как он, глядя на огонь, думает не только об ужасах Второй мировой войны, но и о кровавом конфликте Первой мировой войны, ей предшествовавшей. А может, он вспоминал Судан и Индию и даже еще более давние времена, когда человек еще мог переломить ход битвы?
И вот он здесь, сидит у огня со своей сигарой, в компании ласкового рыжего кота. Что ж, бывают местечки и похуже. Любопытный факт: Черчилль всегда говорил жене, что умрет в тот самый день, в который скончался его отец: 24 января. Так и случилось.
Известие о его смерти вызвало такую реакцию широкой публики, будто она каким-то непостижимым образом знала его лично или по крайней мере имела с ним сильнейшую эмоциональную связь. Люди и правда чувствовали, будто были знакомы с ним. Эту реакцию на печальную весть задала сама ее величество королева Елизавета II, послание которой было адресовано леди Черчилль: «Известие о кончине сэра Уинстона повергло меня и моего супруга в невыразимую скорбь, — писала она. — Мы выражаем глубочайшие соболезнования Вам и Вашей семье. Весь мир стал беднее с утратой его многогранного гения. Сохранение этой страны и братских наций Содружества перед лицом величайшей из всех угрожавших им опасностей станет вечным памятником его лидерству, дальновидности и неукротимому мужеству».
Дань уважения от ведущих политиков была не менее трогательной. «Именно сэр Уинстон, прежде всего он, с его страстной ненавистью ко злу, сплотил нацию в борьбе против тирании, — сказал сэр Александр Дуглас-Хьюм, бывший премьер-министр и лидер Консервативной партии, — и именно он своей силой воли и мужеством изменил баланс войны с поражения на победу».
Премьер-министр Великобритании Гарольд Уилсон отметил значимость Черчилля еще проницательнее и тоньше, назвав его ориентиром для нации и всего мира. «Сэра Уинстона будут оплакивать во всем мире, все, кто ему так многим обязан. Он наконец упокоился после жизни, в которой творил историю, и люди будут помнить эту историю до тех пор, пока они ее учат».