Шрифт:
Потом — вероятно, чтобы произвести впечатление на нового невролога — Черчилль вдруг спрыгнул с кровати, приземлившись на босые ноги. Брэйн вспоминал:
«Моран рекомендовал ему отказаться от слишком горячей ванны, и [Черчилль] сказал мне: “Я принимаю ванну дважды в день. Мне это очень нравится; ванна для меня значит не меньше, чем еда”. Он как раз собирался делать это в очередной раз, и ему как раз приготовили ванну, и он настоял, чтобы мы вместе пошли и пощупали воду, которая, однако, как он вынужден был признать, оказалась прохладнее обычного.
Все это время он был в своей нелепой маленькой пижамной куртке и короткой ночной рубашке, ноги от середины бедра голые. “Доктор, вы должны посмотреть, как я хожу”, — сказал он и исполнил что-то вроде “гусиного шага”, а затем какое-то время постоял с закрытыми глазами, чтобы показать, что отлично держит равновесие. Он настаивал, чтобы мы все вместе выпили, но Моран хотел непременно уехать до ужина, на который были приглашены герцог и герцогиня Вестминстерские, а по политическим соображениям нужно было, чтобы никто не знал, что я приезжал осмотреть Черчилля.
Однако Черчилль добился своего. “Я диагностирую, что вы с удовольствием выпьете немного шерри!” Мы торопливо проглотили по стаканчику шерри и ушли, оставив его плескаться в ванне. Как раз в этот момент прибыли герцог и герцогиня Вестминстерские, и нам с Мораном пришлось прятаться в комнате секретаря».
В последующие четыре года Черчилль еще раз брал на себя бремя должности, причем в момент, когда во всем мире все больше ощущалась новая напряженность холодной войны. Британские войска участвовали в сражениях корейской войны. Берлин, территория Восточной Германии, теперь контролируемая Советским Союзом, не так давно был заблокирован Сталиным. Плюс к этому Советы провели успешные испытания атомной бомбы в бескрайних степях Казахстана. Черчилль всегда культивировал в себе умение брать ответственность, но мир, который ему когда-то удалось понять и постичь, стремительно становился непознаваемым. На тот момент ему было семьдесят восемь.
О своем следующем посещении Даунинг-стрит в июне 1953 года доктор Брэйн вспоминал так:
«Накануне утром Моран зашел к нему в рамках рутинного визита и подумал, что речь его звучит несколько невнятно. Вечером [Черчилль] председательствовал на ужине, устроенном для итальянского премьер-министра. В конце он произнес речь, и она снова была довольно невнятной. Черчилль довольно шатко стоял на ногах, пришлось ему помогать при выходе из помещения.
Спал он неплохо, но утром 24 июня Моран, зайдя к нему, обнаружил, что речь по-прежнему невнятна. Однако затем [Черчилль] проводил заседание Кабинета министров, которое длилось часа два. Он чувствовал себя очень уставшим, проблемы с его речью заметили коллеги. Днем он лег вздремнуть, а потом, по словам его секретарши, его лицо слегка перекосилось влево. Это было заметно, когда он говорил и улыбался, речь казалась невнятной, но никаких признаков афазии на тот момент не обнаружилось. Была небольшая слабость в левой нижней части лица при произвольной и эмоциональной мимике, язык слегка сместился влево. Слабость конечностей отсутствовала, как и изменения в чувствительности членов, но левый сухожильный рефлекс был разгибательным, а правый — сгибательным.
Когда он ходил по комнате, шаткость казалась едва заметна. Он сказал, что голова у него не болит, но такое чувство, будто в ней есть что-то постороннее. Ему прописали нитроглицерин вечером и утром».
Даже в таком состоянии, по сути, недееспособный Черчилль не мог не угостить невролога монологом о текущей геополитике.
«Когда осмотр был окончен, Черчилль прочел мне лекцию о внешней политике. Он сказал, что с тех пор, как исполняет обязанности министра иностранных дел вместо хворающего Идена, наше влияние в мире укрепилось. Дальше он сообщил, что не всегда соглашается с Иденом — только в девяти случаях из десяти, — но с Нагибом (тогдашним президентом Египта. — С. М.) он был жестче, тот видел, что мы говорим о деле. Нам нужна была возможность быстро утихомиривать Египет, но мы не могли позволить себе держать там восемьдесят тысяч человек. Египет этого не стоил: его стратегическое значение было гораздо меньшим. Потом еще Корея — это ужас. Сначала все шло хорошо. “Я протянул лапу — в частном порядке — русским и предположил, что пришло время заканчивать в Пханмунджоме (корейской деревне, где американцы и китайцы вели переговоры о прекращении войны. — С. М.), и американцы вроде уже согласились, а потом этот гад, Ли Сын Ман (президент Южной Кореи. — С. М.), злонамеренно все испортил”».
В общем, железная решимость Черчилля контролировать всех и всё не знала границ. Однако было очевидно, что он не может и впредь продолжать вести себя так, будто с ним ничего не случилось. После столь серьезного инсульта в таком почтенном возрасте это попросту довело бы его до могилы.
Произошедшее дальше по сей день кажется чем-то поистине выдающимся: речь идет о добровольном соглашении на полную блокировку в прессе какой-либо информации и новостей о здоровье премьер-министра. Сегодня такое попросту невозможно представить.
Черчилля перевезли в Чартвелл. Врачи наблюдали за его выздоровлением. Иден тем временем по-прежнему был очень болен, и повседневное государственное управление тайно осуществлялось Р. А. Батлером, Джоком Колвиллом и, что особенно примечательно, зятем Черчилля Кристофером Сомсом, который недавно стал депутатом. Несомненно, династические инстинкты Уинстона Черчилля во всех отношениях сравнимы с аналогичными инстинктами любого королевского дома.
Кризис продолжался, хотя доктор Брэйн и восхищался стойкостью пациента. Двадцать шестого июня, через три дня после инсульта, невролог прибыл в Кент на рандеву с лордом Мораном в Чартвелл-хаусе.
«Он явно деградировал. Его речь стала более дизартричной, левая рука еще слабее, походка более неустойчива. Временами он задыхался и закашливался при глотании. Левая рука стала совсем неуклюжей, но хватка кисти все еще крепкая, в локте и плече движение хорошее. Главная слабость — в мелких мышцах левой кисти. Совсем небольшая слабость в левой нижней конечности, но он все равно имеет тенденцию при ходьбе западать влево. При уколе булавкой нарушения чувствительности не наблюдается, как и постуральной регуляции. Сухожильные рефлексы с левой стороны лучше, чем с правой, и, как и раньше, левый рефлекс разгибательный, а правый — сгибательный».
Но если плоть была слаба, то разум Черчилля оставался напряженным и бдительным.
«[Черчилль] заметил, что утратил эмоциональный контроль. Он сказал, что “всегда был довольно стойким”, но теперь ситуация резко ухудшилась. Он, например, мог расплакаться, если его что-то трогало, скажем стихи. Он прочитал мне отрывок из статьи в The Times, в котором говорилось, что в советской прессе ему уделяется больше внимания, чем Сталину, и это заставило его всхлипывать.
Я хорошо помню, как он поднялся с постели в своей куцей ночной рубашке и ковылял взад-вперед по комнате со своими гемиплегическими левой рукой и ногой, чтобы показать мне, на что он способен, а потом повел меня смотреть свой пруд с рыбами».