— Хочешь, принесу тебе чего-нибудь поесть?

— Лучше выпить. Если в обозе хоть что-то осталось. Слушай, — сказал Арти, когда Киба уже отошёл, — она мне снится. Каждую ночь снится.

***

Вырываясь из давящих объятий обточенных ветром скал, окружавших Ротбург и замок Вилленхоф, река чуть меняла своё направление. Распадаясь на каскады плещущих брызг, она широкой петлей постепенно сворачивала к северу и долгое время бежала через густые, дышащие смолистой прохладой леса, то расходясь рукавами искрящихся потоков, то собираясь вновь в своём прежнем русле, глубоком и тёмном, с дном, оплетенном сетью распухших от сырости корней и осыпанном бесцветной, темной, чуть рыжеватой хвоей.

С мая по август река, бурля и играя в лучах солнца, катила свои прозрачные воды через чащу, и расцветающий зелёный лес спускался к ней космами изумрудных трав и ярких цветов, тянул ветви к теплому, искрящемуся потоку, который, не замедляя своего бега, катился на запад.

Потом наступала осень и начинался сезон дождей. Лес, как подожжённый, вспыхивал, одеваясь в яркие краски, а затем медленно тускнел и темнел, роняя в серую, притихшую воду горстья мёртвых листьев. Желтея, постепенно иссыхала трава, и бесконечные дожди потоками хлестали чащу, смывая в помутневшую реку грязь и рыжую, глинистую землю.

Проходило два-три коротких месяца, лес умирал и затихал, засыпанный хрустящим белым снегом. У берегов намерзала тонкая корочка льда, и вода ползла, перекатываясь редкими низкими волнами, похожая на блестящее черное зеркало…

Сейчас река была именно такая. Заснеженные берега нависали над гладкой, дышащей леденящим холодом водой. Плети поникшей травы неподвижно свешивались с берега, вмёрзнув в тонкий, покрытый голубоватыми разводами лёд. У самой его кромки, зацепившись за нависающие над водой корни, покачивалось распростертое тело в заиндевелом чёрном плаще.

Внезапно под водой вспыхнул слабый зеленоватый огонек: глаза лежащего в реке человека открылись. Из неплотно сомкнутых губ вырвалась струйка воздушных пузырьков. Неизвестный конвульсивно дернулся, будто захлебываясь. Вскинув голову, он закашлялся, забил руками по воде, ища дно. Ухватившись за корень, нависший над гладью воды, он приподнялся и, ломая тонкий лёд, выбрался на берег, запорошенный снегом.

Он был жив.

***

Сотрясаясь от ярости, Селем выполз из воды и бессильно свалился на берегу, окунувшись лицом в мелкий и жгуче холодный снег.

Расстегнув плащ, он перевалился на спину, ощупал рану и удовлетворенно хмыкнул: ткани уже срослись и лишь запёкшийся продолговатый шрам под левым соском напоминал о недавней попытке убийства. Плащ был пропорот насквозь и в дырку на спине задувал ветер.

— Вот мерзавец… Ударил меня в сердце, — пробормотал Селем, плотнее запахиваясь в промокшие лохмотья, — ты, ты ударил меня прямо в сердце, сукин ты сын!

Прямо перед ним, свившись из клубов седого пара, возникло лицо Белиньи. Герцог надменно улыбнулся и тут же распался на бесформенные, быстро таящие облачка — Селем в ярости рассек видение взмахом бледных пальцев.

— Ты мне тоже за всё заплатишь, — прошептал он, поднимаясь на ноги, — ты, Леон, в первую очередь. Я доберусь до тебя, вероломный подонок!

Сломив ближайшую к нему ветку, Селем опёрся на неё, как на посох и, прихрамывая, побрел через сгущающийся лес.

“Всё же хорошо, что я не человек…” — уже успокоившись, размышлял он: “иначе бы с тем ударом всё и закончилось. Белиньи даже здесь показал себя чересчур самонадеянным. Я…”

Внезапно он остановился и замер, беспокойно прислушиваясь к собственным ощущениям. То странное чувство, ещё недавно заставлявшее его думать, что сердце рядом, теперь многократно усилилось. Что-то тяжелое и горячее билось внутри, чуть выше живота, и беспокойно бродило кругами, словно ища выхода.

Тёмный шагнул и застыл, устремив невидящий взгляд сквозь чащу. Внутри него как будто бы ожил мощный компас. И сейчас этот компас указывал на юг.

Отбросив палку, Селем побежал через лес напрямик. Проваливаясь в сугробах, он мчался сквозь чёрную чащу, и огонь в его груди жёг все нестерпимее. Он был на верном пути.

Очень скоро лес расступился, и тёмный выбежал на торговый тракт. Слева, окруженное низкой плетеной изгородью, белело засыпанное снегом поле с одиноко стоящим пугалом. Справа, петляя меж деревьями, вились узкие улочки полузабытого селения.

У самой дороги стоял покосившийся двухэтажный дом с высокой двускатной крышей. За домом темнел полуразвалившийся амбар и занесённая снегом конюшня. Свет в нём не горел — лишь в одном из окон первого этажа плясал далекий дрожащий огонек свечи.

Предчувствие переросло в уверенность. «Оно здесь» — сказал Селем сам себе и направился к дому.

Подойдя к постройке, он понял, что перед ним — ни что иное как таверна: над дверью болталась широкая вывеска с вырезанными на ней вензелями. Буквы на вывеске уже давно осыпались, оставив после себя лишь бледные, размытые силуэты, испещрённые подтеками, но надпись ещё можно было прочесть.