Когда Глен уже совсем задыхался, лицо Кеншина вдруг смягчилось. Он быстро заморгал, рука ослабила хватку.

— Что…что такое… — сдавленно пробормотал Кеншин.

Глен сразу понял, в чем дело. Прибор выпал из виска генерала, и его разбуженная личность снова уходила вглубь сознания, уступая место Артему.

Адъютант резким пинком оттолкнул его от себя. И, схватив валявшуюся рядом колбу, изо всей силы разбил ее об голову Кеншина. Тот упал без сознания.

Артем даже не сразу понял, что пришел в себя. Голова раскалывалась от боли, и перед глазами все плыло. Несколько минут он мучительно пытался сфокусировать взгляд и что-то рассмотреть.

Неужели ослеп?! Совсем темно! По спине пробежал холодок. Только не это! Нет-нет!

Но тут он стал различать какие-то темные очертания предметов. Нет, он не ослеп — просто лежит в темноте. Какое облегчение!

Когда глаза привыкли, Артем смог рассмотреть рядом с собой лавку и горшок сомнительного назначения. Видимо, горе-генерал упал с этой самой лавки и теперь лежал на холодном полу. Его рука чуть не попала в вонючий горшок, и Артем с брезгливым видом поспешил отползти подальше.

Слабость еще долго не позволяла ему подняться на ноги. Пощупав голову, он убедился, что у него две болезненные раны: на виске и затылке. Постепенно он вспомнил, как получил их, и содрогнулся.

А где же этот предатель Глен? Грохнул его по башке и смылся. Вот ублюдок! Хорош друг, нечего сказать.

Артем со стоном кое-как поднялся и, сделав пару шагов, уткнулся в тюремную решетку. Он в западне! В отчаянии парень вжался лицом между стальными прутьями, словно рассчитывал резко похудеть и пролезть на свободу.

— Не трудись, отсюда просто так не выбраться.

Артем вздрогнул и резко обернулся. Он не заметил, что на другой стороне камеры была еще одна решетка — вместо стены. Видимо, за решеткой находилась такая же тюремная камера. Кто-то сидел на полу, привалившись к этой решетке и наблюдал за новым пленником.

— Не думал, что доживу до новой встречи с тобой, Кеншин, — проскрипел надломленный, хриплый голос.

Незнакомец хотел сказать что-то еще, но зашелся таким шумным кашлем, что Артем снова вздрогнул. Видимо, этот человек был стар и болен.

Артем осторожно приблизился к решетке и тоже опустился на пол. Во второй камере было крошечное, решетчатое окно возле самого потолка. Сквозь него прорывался лунный свет, который создавал единственное, слабое освещение.

Из полумрака на него смотрел жуткий старик. Страшно худой и изможденный. Одежда на нем превратилась в грязные лохмотья, бледное лицо заросло густой бородой. На руки и ноги было страшно смотреть — кожа, да кости. Но глаза были живыми и осмысленными. Даже как будто веселыми. И смотрели так пристально, что Артему стало не по себе.

— Мы знакомы? — спросил он.

— Не узнал меня? — усмехнулся пленник, — Еще бы! Я сильно изменился за эти годы. А вот я точно узнаю того, кто убил меня.

— Что?

— Да, Кеншин. Ты думал, что убил мощного колдуна. А на деле: я теперь гнию заживо. Спасибо тебе, конечно, братец. Удружил!

Старый колдун снова зашелся жутким кашлем, и Артем невольно отодвинулся назад, чтобы мокрота не долетела до него.

— Вы, верно, простужены? — вежливо поинтересовался парень, — Здесь ужасный сквозняк.

Колдун с удивлением взглянул на него. Даже кашлять перестал.

— Интересуешься моим здоровьем? — прохрипел он, — Как занятно. Хм, ты вообще как-то изменился, Кеншин. Взгляд у тебя другой. Движения неуклюжие.

Ну, это еще спорный вопрос! Ишь ты, “движения неуклюжие”. Ты как бы тоже не балерина, дед!

Колдун, тем временем, продолжал сверлить его пристальным взглядом воспаленных, влажных глаз, а затем снова заговорил:

— Я чую в тебе сильные перемены. Силы мои почти исчезли, не могу понять, что именно с тобой произошло. Но вижу, что ты стал другим. Ты стал… лучше.

— Правда?

— Да, добрее, благороднее. Но это лишь верхушка айсберга. Остальное от меня скрыто. Не думал, что скажу все это своему убийце. Ведь ты почти уничтожил меня. Отнял все мои силы, сокрушил меня. Но я, как видишь, выжил. Хоть и обречен теперь гнить в тюрьме. По милости твоего адъютанта.

Артем неловко отвел взгляд. Ведь он не был виноват в несчастьях этого старика. Но теперь все грехи Кеншина падали на его голову.