Шрифт:
Можно с Борисом поговорить.
– Не скажу пока, Феденька. Ни к чему. Там еще Маринка его, ей такое знать не надобно. Попортят еще девку.
И снова впилась глазами.
Фёдор так и дернулся, вспыхнул, кулаки сжал.
Да, зацепила его эта Устинья. А царица ее видела, девушка правильная. Спокойная, рассудительная, вроде как покорная… она еще разузнает, но для ее сына – в самый раз. И прекословить не будет, и верховодить не попытается. Как была Любава главная для сына, так и останется. Это правильно.
– Думаешь?
– Уверена я в том. Для Маринки твоя свадьба поперек сердца станет. Она будет что змея ядовитая… да все равно я хитрее. Поговорю я пока про твою свадьбу, чтобы Борис разрешил сватов заслать. А имя потом назову.
– Хорошо, маменька. Делай, как лучше будет.
– Сделаю, сынок. Ты знаешь, люблю я тебя, ничего тебе во вред не допущу.
– Знаю, маменька.
Любава гладила сына по волосам и думала совсем о другом.
А когда б ты знал, сынок, каким трудом ты мне достался, какой болью, каким отчаянием…
Не надобно тебе о таком даже задумываться.
Мне достанет за мои грехи платить, а тебе и ни к чему такая ноша. Я и на исповеди промолчу.
Аксинья над вышивкой грезила, когда в светлицу бабка вошла.
Так-то Агафья прабабка, конечно. Но век бы Аксинье ее не видеть! Не любила она Агафью за ее внимательные глаза, за злой язык… за то, что Агафья тоже ее недолюбливала.
– Сидишь? Ворон считаешь? Много ли пролетело?
– Прабабушка? С приездом тебя. – Аксинья хоть и стискивала кулаки, а поклонилась.
Агафья подошла поближе, вгляделась.
Нет, тут смотреть не на что. Сила не проснулась, душонка как была мелкая и завистливая, так и осталась. Сразу видно, злится Ксюха на Устинью, злится – и поделать ничего с собой не может. И не хочет. Ей и так живется.
– Ну-ка, иди сюда. Опрыщавела вся, веснушками в три слоя пошла. Да не красней ты со злости, я не просто так. Вот тебе мазь, будешь на ночь лицо умывать и ею натираться. Все пройдет через месяц, как и не бывало.
Аксинья за эти слова мигом прабабку простила:
– Бабушка! Ой, спасибо тебе!
– Не благодари. А нос мажь почаще, прыщи девицу не украсят. Не сватался еще никто?
– Нет, бабушка.
– Поговорю я про то с Алешкой. Ты уж заневестилась, скоро сарафан на груди порвется. А ты сидишь, лавку протираешь.
Обида была забыта окончательно. Кстати, грудь у Аксиньи больше, чем у Устиньи, и девушка этим очень гордилась. Сарафаны обуживала в груди, вышивкой подчеркивала, внимание привлекала, бусы носила…
– Поговори, бабушка. Вот хорошо было бы…
– Поговорю. И с Устиньей не ругайся. Поняла?
Аксинья нахмурилась:
– Бабушка…
– Ты помолчи да послушай. По обычаю-то старшую вперед младшей выдают. Да у нас так получилось, ты в возраст вошла, а Усте бы еще дома посидеть. Будешь скандалить – я с отцом твоим ничего поделать не смогу. Он мне первый и скажет, чего тебя замуж выдавать, когда ты со своей дурью ничего поделать не можешь.
На дурь Аксинья обиделась.
Но… выйти замуж вперед Устьки?
Это стоило прикушенного языка.
– А… за кого?
– А кто посватается и по сердцу придется, – усмехнулась Агафья. – Поняла? Или пришелся уже кто?
Аксинья покраснела.
Пришелся…
Да только вот…
– Бабушка…
– Не хочешь – промолчи пока. Потом расскажешь, как время придет, – кивнула Агафья. Развернулась и вышла, оставив Аксинью в мечтах.
Услышала боярышня ровно то, что и хотела.
Бабушка за ее замужество.
Она поможет уговорить отца.
Аксинья уже тоже согласна.
Осталось… а что осталось? А, самые мелочи. Уговорить Михайлу, чтобы он женился на Аксинье. И денег бы еще достать где. А то и боярскую вотчину…
Пустяки.
Вечером Фёдор не без страха уединился с продажной девкой.
Та ломаться не стала, трое – так трое, хоть шестеро, только деньги вперед. Истерман и уплатил.
А потом делал вид, что его в комнате и вовсе нет, сидел за ширмой, пока девка клиента обрабатывала. Потом они с Фёдором на кровати оказались, там уж подглядывать пришлось.