Глаза Саптаха выскочили из орбит. Дыхание участилось. Он готов был упасть в обморок. Вскинув руки перед собой, будто защищаясь, он протараторил:

– Один человек с ним поехал! Один!

Женщина скривила красивые губы, но меч убрала:

– Кто такой?

– Знакомый. Он помогает мне в перевозках лазурита.

Незнакомка сощурила глаза:

– Как он выглядит?

– Смуглый.

– А-а, – цокнула та языком, – маловато будет. Еще давай!

– У него меч с серебряной гравировкой, – залепетал торговец, – он носит белый схенти… с узором льва.

– Сразу бы так. Давно уехали?

– Позавчера утром, – руки Саптаха ходили ходуном.

– И они поедут через Хазету?

– Д-да.

Гостья зловеще улыбнулась:

– Ну, вот. С этого и стоило начать. И время бы мое не потратил, и схенти свое не обмочил, – она отошла от прилавка, растворяясь в сумраке, – спасибо за помощь, торговец.

Повернувшись спиной, гостья рассмеялась. Ее хриплый смех, подобный хохоту гиены, эхом разлетелся по пустой площади.

Саптах испуганно следил за удаляющейся женщиной и с облегчением вздохнул только тогда, когда она растворилась во тьме. Сумерки стремительно окутывали Хут-Ка-Птах своим непроницаемым одеялом. И где-то в нем, словно укрывшись за плотной ширмой, скрылась зловещая незнакомка.

«Боги милостивые, надеюсь, с Саргоном все будет хорошо. Во что же мы с ним влезли с этим сыном вельможи? Неспроста награда была столь щедрой, ой неспроста…».

На негнущихся ногах он вышел из-под навеса и направился к стойлам за углом. Там его уже поджидал Хеп, которого он взял сегодня собой, дабы привезти на рынок еще пару тюков с утварью. Усевшись в телегу, караванщик испытал настоящее облегчение. В стопах разлилась истома. Давненько его не пробирал такой страх. Тем не менее, руки все еще дрожали, а сердце громко билось в груди.

– Вези меня домой, бычок, – пролепетал Саптах, – я мечтаю о пиве и объятиях Сатхекет.

Хеп вяло промычал и двинулся в путь.

Когда он покидал рыночную площадь, на ней показались первые стражники, факелами разгоняющие тьму.

«И где же вы раньше были, пески Сета вас занеси?» – подумал Саптах, но вслух ничего не сказал.

Встречу со страшной незнакомкой он хотел забыть, как можно скорее. Однако красивое, но злобное лицо никак не выходило у него из головы на протяжении всей дороги домой.

***

Джехутихотеп сидел, укутавшись в красный плащ, и угрюмо наблюдал, как Саргон ставит палатку, вбивая колышки в песок. Прислонившись спиной к верблюду, мальчик ощущал его тепло и урчание в животе.

– Мне кажется, он голоден, – подметил паренек.

Саргон глянул через плечо:

– Он всегда голоден, да, Минхотеп?

Верблюд обернулся к хозяину и сделал вид, будто собирается плюнуть.

– Даже не думай об этом, – весело засмеялся мулат, вновь возвращаясь к палатке.

Минхотеп что-то проворчал и отрешенным взглядом уставился на север, откуда доносился слабый ветер. С каждой минутой становилось прохладнее. Джехутихотеп устремил взор на юг. Туда, где в сгущающемся сумраке виднелись скалистые кряжи, называемые «лазуритовой лестницей». Горы были неиссякаемой жилой по добыче драгоценных камней.

Они уже далеко зашли во владения Сета. Пер-Бастет и Та-Меху скрылись за горизонтом, и теперь их повсюду окружали пески, местами переходящие в высокие барханы. На небе высыпали звезды. Солнце село за горизонт в той стороне, где находился Уасет. Его дом… Только сейчас, когда Та-Кемет скрылась из виду, Джехутихотеп по-настоящему осознал, что покинул родной и любимый край. На сердце начинала разливаться пустота. Он скучал… Скучал по маме и папе. Особенно по папе. Интересно, как он сейчас? Мама рассказывала, что ему плохо. Он тяжко болеет…

Странный шум вывел Джехутихотепа из задумчивости и заставил прислушаться. Из надвигающегося сумрака раздался непонятный звук… Чей-то плач. Паренек вздрогнул и напрягся. На мгновение все стихло… а затем опять! Плач. Слабый, но такой пробирающий, что мурашки побежали по телу. А потом он сменился стоном. Мальчик похолодел и судорожно вцепился руками в накидку. Протяжный вой, словно убитая горем мать оплакивает младенца. Джехутихотеп с тревогой во взоре озирался по сторонам, однако не увидел ничего, кроме песка и дюн.

– Что это? – испуганно прошептал он.

– А?

Саргон закончил возиться с палаткой и сел возле входа, повернувшись к мальчику лицом.

– Как будто кто-то плачет… очень жутко… но я никого не вижу.

Мулат напряг слух, пытаясь уловить подозрительные звуки. Какое-то время они сидели в полной тишине. Только легкие порывы северного ветра свистели в ушах, да переносили мелкие песчинки.

– Быть может, тебе почудилось? – предположил Саргон.

– Нет же! – с жаром возразил паренек. – Клянусь! Я знаю, что слышал!