Спустя минуту стон раздался вновь. Далекий и протяжный.

– Вот! – прошептал Джехутихотеп. – Опять! Теперь ты слышишь?

– Да, – ответил мулат, – теперь слышу.

– Что это? – с испугом спросил мальчик.

– Барханы поют.

– Барханы? – паренек округлил глаза. – Как барханы могут петь?!

– Не знаю, – Саргон пожал плечами, – местные говорят, что это кричат души умерших, погребенных песками пустыни. Ведь они так и не нашли себе достойного упокоения.

Мальчика пробил озноб. То ли от холода, то ли от страха.

– А они нас не тронут?

Мулат вяло улыбнулся:

– Надо бояться живых, а не мертвых. Все хорошо. Тебя я в обиду не дам. Ни духам, ни гиенам.

– А тут гиены водятся?

Джехутихотепа сейчас слабо интересовали обитатели пустыни, но он хотел поскорее отвлечься от этого жуткого воя и перевести разговор в другое русло.

– Встречаются, – Саргон размял кисти, – но на людей нападают редко. Если только не обезумят от голода.

– Ты говорил, что твоя мама боится гиен, – вспомнил мальчик.

– Точно.

– А ты сам?

– Нет. Я знаю, как их одолеть.

– Хорошо, коли так.

Паренек выдохнул. Он начинал понемногу успокаиваться и привыкать к жуткому вою, временами долетающему до привала. К тому же уверенность спутника передавалась и ему. Тем не менее он продолжал с опаской посматривать в сторону дюн, силуэты которых виднелись в сумраке.

Саргон воздел глаза к небу:

– Пожалуй, надо спать. Встанем пораньше, пока зной не наступил. А к вечеру уже доберемся до Хазеты.

– Да, твоя правда, – согласился Джехутихотеп, а затем внезапно спросил, – помнишь ты сказал, что все чего-то боятся?

– Угум.

– Кажется, меня пугают эти поющие барханы… а чего боишься ты?

Мулат пристально посмотрел мальчику в глаза, и пареньку от этого стало неуютно. Он поежился.

– Неизвестности, – молвил Саргон.

– Неизвестности?

– Да. Когда я иду вслепую и не знаю, чего ждать.

– Понимаю тебя, – Джехутихотеп отвел взгляд.

– Мне не нравится, как ты от меня что-то скрываешь.

– Я ничего не скрываю, – возразил мальчик, продолжая смотреть в сторону.

– Ты умен, но врешь неумело.

Паренек насупился, но промолчал. Лишь плотнее завернулся в плащ.

– Почему ты не хочешь говорить о родителях? Кто они?

– Это не так чтобы важно.

– Раз неважно, так расскажи, – хмыкнул мулат.

Паренек снова не ответил.

– В какое дерьмо ты меня впутал?

Джехутихотеп вздрогнул:

– Я тебя ни в какое д… дер… не впутывал я тебя ни во что. Честно!

– Тогда скажи мне правду.

Тот вздохнул:

– Мой отец помощник джати в Уасет…

– Это я уже слышал, – резко перебил Саргон и нахмурился, – давай ты расскажешь что-нибудь другое.

Джехутихотеп, наконец, повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. Мулат увидел на этом юношеском лице отстраненное выражение и упрямую решимость сохранить свою тайну.

Мулат задумался.

«Во что ты меня втягиваешь, а? Что вообще происходит? Почему ты не желаешь говорить о семье? Ты сбежал? Тебя похитили? И какую роль играю во всем этом я? Почему ты молчишь? И эта щедрая награда… что-то не так. Но я не могу понять, что. Проклятье! Эта неизвестность… неизвестность, которая так пугает меня. Ну не пытать же мне тебя, шакалы подери?».

Ворох вопросов, подобно огромной волне, готов был захлестнуть разум Саргона, но голос Джехутихотепа заставил вынырнуть обратно.

– Давай лучше поспим и наберемся сил. Твоя правда, нам завтра нужно встать пораньше, пока лик Ра не разогреет землю.

– Ты спросил, чего я боюсь, – внезапно молвил мулат, – а знаешь, что я ценю больше всего?

Мальчик быстро покачал головой:

– Нет.

– Честность, – Саргон нахмурился, – я привык быть честным со всеми. И хочу, чтобы честными были со мной. Ты меня понимаешь?

Джехутихотеп потупил взор:

– Да, Саргон. Я понимаю. Это достойная добродетель.

– Так будь же честен со мной!

Мальчик вздрогнул, поднял взор и посмотрел ему прямо в глаза. Мулат увидел в них борьбу чувств. Яростную и беспощадную. Губы паренька дрогнули. На какой-то момент показалось, что он заплачет, но Джехутихотеп сдержался.

– А знаешь, что больше всего ценю я? – тихо спросил он.

Саргон вскинул брови:

– Что же?

– Верность. Ведь настоящую верность не купишь ни за какие дебены. На плечо верного товарища и друга всегда можно опереться. И он всегда прикроет тебе спину.