— Чего вылупился?! Ведро подставляй!

Я засуетился, подсунул ведро под шланг, мужик разжал пальцы, и брызнул из шланга крутой кипяток. Я не успел вовремя отдернуть руку и мне попало на кисть, но боли я не почувствовал, только с удивлением смотрел на вздувающийся прямо на глазах волдырь. Всё моё воображение, все чувства были парализованы ящиками с колбасой. Выше этого моё воображение не залетало. Так же молча, не отвечая на какие-то слова Таракана, которые не доходили до моего сознания, я тащил ведро кипятка в сторону оборванцев, копошащихся возле ящиков с колбасой. И в голове моей стучало:

— А вдруг съедят?

Хотя прекрасно понимал, что не может эта хилая компания сожрать такое количество колбасы. Но кто его знает? А вдруг…

За нами, не поспевая, визгливо и шепеляво ругаясь, бормоча что-то на тарабарском диком языке, хромал, подпрыгивал и гремел корытом Петюня.

Когда мы подошли, поджидающие нас уже развели костерок, кто-то жарил кусок колбасы нанизав его на палочку. Колбаса шипела, роняя вытекающий жир на угли, запах сводил с ума.

Филин молча указал нам, куда поставить вёдра, дождались Петюню, вылили вёдра в корыто, двое других пошли ещё раз за водой, а мы остались. Мы сидели и смотрели, как колбасу из отставленных в сторону ящиков высыпали в корыто, в кипяток, в который добавили марганцовки, потом эти батоны колбасы вылавливали прямо из кипятка голыми руками и тогда я понял почему у всей этой компании руки красные, как варёные раки.

Тем временем вымыли тщательно несколько пустых ящиков и в эти вот ящики кладут вымытую колбасу, и относят эти ящики к Филину, который сидит вместе с двумя мужичками на мусоре, и быстро выхватывает из ящика очередной батон колбасы, переламывает его пополам, смотрит, и бросает в пустой ящик, или же за спину, на кучу мусора, к оставленным там побитым ящикам, из которых разложили костёр, греют на нём воду и жарят куски колбасы, нанизывая на палочки. Я отчаянно завидую, но сам не решаюсь поступить так же.

Делается всё почти бегом. Быстро. А вокруг собирается призрачный народ. Как я понимаю, изгои этого Клондайка. Одиночки, не сумевшие прибиться к стае. И здесь, на свалке, среди отбросов еды и человечества своя иерархия. И здесь есть свои изгои, свои отверженные. Мне становится страшно, и я стараюсь не смотреть на тех, кто стоит вокруг. А они всё придвигаются и придвигаются, непроизвольно, как змея выползает из мешка на звуки флейты заклинателя. Они обезумели от голода. Они превратились в сомнамбул. Это уже не люди. Они живут одними инстинктами. Учуяв съестное они движутся на запах, и только страх держит их на расстоянии. Но запах манит. И эти зомби придвигаются, как покойники в фантастических фильмах. Ничего не видя, только ощущая.

Мы работаем всё быстрее и быстрее. А из окружающей нас толпы выскакивают несколько потерявших человеческий облик фигур и бросаются к отброшенным ящикам. Они хватают колбасу, рвут её зубами, даже не вытерев слизь. Хватают и убегают обратно.

Кто-то бросается отогнать их, но Филин останавливает.

— Пускай.

— Это же отрава!

— Пускай дохнут, — равнодушно отмахивается Филин. — Хотя бы подохнут сытыми.

И мы ещё быстрее спешим закончить. Вот уже всё. От корыта исходит смрадный запах, но несколько ящиков полны половинами колбасных батонов. И Филин кричит:

— Поджигай!

Петюня с радостным визгом бросается к горе отброшенных в сторону ящиков и колбас, поливает всё это чем-то из непонятно откуда взявшейся банки, по острому запаху я узнаю керосин, потом он поджигает, костёр загорается сразу. Словно это не колбаса, а сухие дрова горят.

Вскоре поднимется смрадный и тяжёлый дым, но мы поглощены своими делами. Мы нанизываем кусочки колбасы на палочки, суём их в костёр, ломаем батоны крупными кусками и бросаем их в кипящую воду. А я, не в силах дождаться, пока колбаса отварится, ем её, слегка ошпарив кипятком.

Я ем и ем, а сам не в силах отвести глаз от прыгающих вокруг другого костра фигур, которые лезут прямо в огонь руками, выхватывая оттуда куски колбасы, обгорелые батоны.

Таракан отбирает у меня сырую колбасу и суёт мне в руку варёную. Ещё совсем горячую. И ещё он всовывает мне в другую руку мятую консервную банку, в которой горячий отвар. И я ем колбасу, не чувствуя вкуса, запивая отваром. Солёным и горячим. И пытаюсь вспомнить — когда же я ел горячее?…

А потом, когда все наелись, делят оставшееся, я в дележе не участвую. Я — приблудный. Я не из стаи. Накормить меня накормили, а всё остальное не положено. А я и без этого доволен, я так давно не ел ничего горячего!

Каждый распихивает свою долю по мешкам и сумкам, а мы с Тараканом идём к выходу. У него сегодня образовалась какая-то халтура, наверное, поэтому он и взял меня сюда, чтобы немного подкормить на халяву. Я ему нужен в помощь.

Посреди свалки идёт торг и рынок. Тут царит обмен. Меняют всё на всё. Таракан обменивает часть колбасы на какие-то консервы, сигареты, на яркие, неизвестные мне, пакетики. Потом он увлёкся торгом, а я отошёл в сторонку, чтобы не путаться под ногами. И тут замечаю немного в стороне скрюченный труп оборванного старика, ввалившийся рот его весь в зелёной пене. И я с ужасом думаю о том, что он, возможно, нажрался отброшенной нами колбасы.