Я не глупая. Нет способа спасти их от злой судьбы, и даже если бы он был, стала бы я рисковать своей жизнью, чтобы попытаться это сделать? Вовсе нет. Даже с моей слабой волей к жизни я такая, какая я есть- эгоистка. Просто еще одна выжившая, которая заботится только о себе.

«Чье решение было бежать?» Дагон обращается к поляне в целом. Он не спрашивает дезертиров.

Вероятно, он знает, что отец солжет ради сына и возьмет на себя вину как лицо, принимающее решение, хотя, на самом деле, это мальчик схватил отца и заставил его бежать.

Я смотрю на свои ботинки.

Я видела все это, но я не хочу никого сдавать. Я не хочу быть, каким-либо образом, ответственной за чью-то боль. Я бы лучше просто отвернулась и проигнорировала это вообще.

«Мары!» – раздается голос Дагона по поляне, и когда я поднимаю на него взгляд, я вижу, что он, и все темные морки, смотрят прямо на нас.

«Кто из вас может пролить свет на этих дезертиров?» Его алые губы кривятся в злобной дикой улыбке, от которой у меня холодеют кости. «Кто из вас потребует награды и признается в том, что произошло?»

Насколько я понимаю, нас называют марами. Должно быть, на их родном языке это означает «человек». Или, может быть, это означает что-то гораздо худшее, вроде грязи или добычи.

Неважно, что означает мары, потому что, как бы он ни обращался к нам, я не буду участвовать в этом. Я снова опускаю взгляд на свои ботинки. Награда или нет, ничто не может соблазнить меня привлечь к себе больше внимания, чем я уже привлекла.

Я никогда не утверждала, что я храбрая или сильная. Ни в этом мире, ни в каком-либо другом, который был до него. Все, чего я когда-либо хотела, это просто жить в мире и спокойствии. Мои родители умерли в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать лет, и, с тех пор, я жила с бабушкой и дедушкой. Я никогда не хотела того, что сейчас происходит здесь. Я даже представить себе такое не могла. Тем не менее, это не меняет того, что я не хочу никакой части в новом мировом порядке.

Эвелина подталкивает меня в бок своим острым локтем. Яркий румянец заливает мое лицо, когда я бросаю на нее возмущенный взгляд. Какого черта она делает?

Когда все глаза на поляне устремлены на нас, один этот толчок может выдать меня как человека, который точно знает, что случилось с дезертирами. Я не могу поверить в то, что она делает, и мой яростный взгляд показывает это.

«Какого черта?» – бурчу я себе под нос.

«Если никто не заговорит», – тихо рычит она, едва шевеля губами, – «тогда мы все будем наказаны.»

Я бледнею, словно труба высасывает всю кровь из моего лица. Мое дыхание прерывается, и я бросаю быстрый взгляд на других пленников-людей.

Большинство из них выглядят на грани обморока, настолько они паникуют. Другие оглядываются вокруг, как будто могут обнаружить нужную им информацию где-то среди нас.

Все, что им нужно сделать, это посмотреть прямо на меня.

«Я не могу», – тихо бормочу я, обращая внимание на столб впереди.

Дагон задерживает на мне взгляд на мгновение, затем по одному осматривает других пленников-людей. Он не скрывает подозрения, которое сужает его угольно-черные глаза.

Я не хочу нести ответственность за пытки, которым они подвергнут молодого дезертира за то, что он решил сбежать. Я имею в виду, я вообще не хочу в этом участвовать, но это не причина, по которой я не хочу говорить.

Эвелина призналась мне, что ее не доставили к Дагону, когда схватили. Но из-за какой-то жестокой случайной встречи в переулке, мне не нравится, как он смотрит сейчас, с подозрением, в мою сторону.

Поэтому я отказываюсь привлекать к себе больше внимания, чем уже привлекла. Мне комфортно оставаться незамеченной.

Но у Эвелины совсем другие планы.

«Мне жаль, Мила», – говорит она громче, слишком громко, и теперь стоящие рядом охранники обращают на нас свои свирепые взгляды. «Но мы все будем наказаны, если я не…» – это все, что она говорит, прежде чем она высоко поднимает свою здоровую руку в воздух, и напряженная тишина опускается на поляну.

Дагон наклоняет голову в сторону, глядя на нее, но быстро переводит свои прищуренные глаза на меня.

«Говори», – требует он. Его голос без усилий разносится по поляне.

Эвелина опускает руку и бросает на меня виноватый взгляд. «Мила видела, как это произошло. Она не хотела скрывать это от вас, Генерал Дагон. Она новенькая и боится.»

Я так крепко сжимаю челюсти, что удивительно, как мои зубы не раскрошились во рту. Эвелина, возможно, пыталась спасти меня, но я в ярости. Я протягиваю руку в сторону, борясь с искушением сильно шлепнуть ее по раненому плечу.

Дагон смотрит на меня, и его глаза словно кинжалы, которые пронзают меня насквозь и вырезают все мои самые темные секреты. Ледяные покалывания пронзили мой живот, и я ерзаю на месте, чувствуя себя неловко.