Я надеялась, что мы разобьем лагерь здесь. Но поскольку безволосых коней, повозки и обычных лошадей отводят к краям поляны, в центре образуется гигантское пространство. Но никто не пытается развести костры или поставить палатки, которые, как я знаю, у нас есть, поскольку припасы сложены на деревянных повозках, запряженных обычными лошадьми человеческого мира.

Мы пленники, тоже стоим на месте, недвижимые в слабом ветерке, ползущем по нам. Никто не сидит, никто не говорит. На поляне полная тишина.

Наши охранники остаются стоять вокруг нас, окружая нас со всех сторон.

Все их взгляды смотрят прямо вперед, на устье поляны.

Там, наверху, вождь слезает со своего коня, похожего на скелет, а другой морк, в красивых доспехах, вбивает деревянный столб во влажную землю. С этого расстояния я едва различаю блеск черного металла, врезанного в столбы.

Маленькие крючки, я думаю. Но для чего, я не знаю.

Пока столб не закрепили в земле и вокруг него не расчистили пространство, никто не пытается разбить лагерь.

Только вожак стоит рядом со столбом, его унылые черные глаза, как озера пустоты. Даже с такого расстояния его глаза вызывают у меня озноб. Или, может быть, это тишина, которая давит на нас.

У меня ледяное чувство в венах, что должно произойти что-то ужасное. Какая-то церемония, человеческие жертвоприношения богам темных морков, не знаю, что, но мой живот бурлит как масло, а ноги покалывает от неистового желания бежать.

Но я не смею пошевелиться. Не тогда, когда вокруг меня стоит целая армия морков.

По поляне разносится шорох движения, начинающийся с шепота ветра на ветвях деревьев. Заканчивается все тем, что вожак поднимает свой сильный подбородок и кричит голосом, который привлекает всеобщее внимание.

«Выводите дезертиров.»

Мое сердце уходит в пятки.

Я впиваюсь ногтями в ладони и медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как отца и сына поднимают на ноги охранники. Они слишком слабы, чтобы сопротивляться. Они остаются безвольными, пока охранники несут их через большую поляну к столбу. Я вздрагиваю, когда их роняют на землю у ног вожака.

Я была права насчет того, что должно произойти «что-то ужасное». Но я рада, что это не касается меня. Я буду жива еще одну ночь. В безопасности, на задворках поляны, меня проигнорируют, если я буду молчать о том, что грядет. И поскольку двое бегунов привязаны к столбу за запястья, я знаю, что грядет что-то ужасное.

Эвелина медленно подходит ко мне, держась за плечо. Она выглядит слишком бледной, чтобы все еще стоять.

«Дагон», – бормочет она, не отрывая широко раскрытых глаз от столба.

Я бросаю на нее беспокойный взгляд. «Что?»

«Он.» Она кивает головой в сторону вожака.

«Дагон», – говорит она. «Это его имя. Он самый жестокий из всех.»

«Он вселяет ужас», – шепчу я. «Я думала, он убьет меня.»

Она переводит на меня свои широко раскрытые глаза. «Ты его встречала?»

Я пожимаю плечами. «А ты, нет? Когда они проверяли тебя на родинки?»

Эвелина качает головой. Ее каштановые волосы шелестят по плечам. Они обнажают уродливые, извилистые шрамы, которые ползут вверх по ее шее. Выглядят как ножевые ранения.

«Нет», – тихо говорит она. «После того, как они увидели мою руку…» – она останавливается, чтобы согнуть руку у моего лица, и я замечаю три темные точки, спускающиеся из складки между ее большим и указательным пальцами. «…они отвели меня прямо сюда», – добавляет она, оглядываясь на других пленников.

Может быть, морки, которые меня схватили, не собирались приводить меня к своему вожаку, Дагону. Может быть, переулок, по которому они меня потащили, просто оказался тем самым, по которому шел Дагон.

Совпадение, ужасающее, но все же. Дело случая.

Я оглядываюсь на столб, где привязаны два беглеца обычными веревками, продетыми через черные металлические крючки. По виду, они сделаны из того же материала, что и диадема Дагона, которая темным светом мерцает на поляне.

Дагон делает решительный шаг к столбу.

Даже с такого расстояния я вижу, как сильная дрожь пробегает по двум дезертирам. Мое сердце болит за них. Недостаточно сильно, чтобы подтолкнуть меня вперед и попытаться спасти их.