Здесь, кто успел, тот и съел.

Но, я всегда могу обменять свой мощный фонарик на более легкий с более тонкими батарейками, чтобы у меня было хотя бы немного света.

Но фонарики меньшего размера слишком слабы, чтобы проникнуть в толщу тьмы вокруг нас. Даже в магазине, я едва могу разглядеть выживших, стоящих по бокам от меня.

Я смутно вижу их силуэты, наблюдаю, как они едят холодные консервы из вскрытых банок. Но, я благодарна хоть тому тусклому свету, который у нас есть. Но пройдет немного времени, прежде чем и у этих фонариков сядут батарейки.

Что бы мы ни делали, как долго или часто мы бы это не делали, это постоянная борьба с тьмой.

Я отодвигаю фонарик в сторону и засовываю руку глубже в кожаный рюкзак. Со дна рюкзака я вытаскиваю карандаш и свою маленькую записную книжку. Она едва ли больше моей руки. Она предназначена для заметок, для записи идей. Не для зарисовок. Хотя, в последнее время, я уже не так часто этим занимаюсь.

Выйдя из тени, Алена садится рядом со мной. Я знаю, что это она, по резкому запаху дорогих духов в воздухе. Несмотря на конец света, она единственная из всех нас, кто беспокоится о таких вещах. Приятно пахнуть, блеск для губ, накладные ресницы.

Но она достаточно милая, так что я не хочу, чтобы она ушла.

«Эй, Мила», – говорит она. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на нее. «У тебя есть абрикос?» – спрашивает она меня. В ее руках я могу смутно различить этикетку на банке, но я не могу прочитать, что на ней написано из-за плохого освещения.

«Вова сказал, что в одном из отделов был консервированный абрикос.»

Абрикос…

Девушка может мечтать. Последние из тех вкусных фруктов, которые остались в мире, были разложены фабриками в металлические банки и залиты слишком густым сиропом. Консервированные.

Я качаю головой.

«Я пришла одной из последних», – говорю я ей. «Не успела ничем запастись.»

Даже прокладки и тампоны были полностью сметены с полок. Поскольку мы в основном женщины, нас девять женщин, пятеро мужчин, менструальные средства могут разжечь между нами полноценную войну.

Когда наша группа была большой, мне пришлось наблюдать драку, в которой одна женщина вонзила нож в спину другой женщины из-за одной прокладки.

Одной. Не пачки, а за одну прокладку. Само собой разумеется, женщина умерла. Не сразу, это была инфекция. Мы изгнали ту женщину, которая нанесла удар ножом. Она, вероятно, уже мертва.

Алена вздыхает, и я понимаю, что я была ее последним прибежищем, где она могла получить шанс на эти вкусные фрукты, которых нам всем так не хватает. Она открывает крышку банки в своих руках, и запах помидор бьет меня со страшной силой. Без кожицы, очищенные и не самые аппетитные и сытные из всего, что мы награбили.

Она остается сидеть рядом со мной, ест в тишине. По крайней мере, фонарь, который она принесла, дает немного белого света на страницы моей записной книжки.

«В такие ночи я скучаю по Мише», – тихо говорит она.

Я хмурюсь.

Миша был примерно нашего возраста, ему было около двадцати пяти. Думаю, они с Аленой были близки. Может быть, ближе, чем я думала. Но он умер несколько недель назад. Трудно отслеживать дни, но я отмечаю время в своей записной книжке, на последнем листе есть календарь. Прошел примерно месяц с тех пор, как умер Миша.

Мы прибыли в деревню у реки Ока, шли по главной улице. Все мы были истощенные, изнуренные и голодные. Солнце, возможно, уже зашло, но жара все еще держала мир в своих тисках, и это был один из тех жарких дней, когда волосы прилипают к вискам, а одежда становится липкой.

Те из нас, кто стоял по флангам нашей группы, держали в руках слабые фонари и изучали двери зданий вокруг нас. Мы искали место, чтобы спрятаться на несколько дней. Мы не прошли и половины улицы, когда раздался звук.

Он был тяжелым, настолько тяжелым, что сотрясал землю, сотрясал окна в рамах и двери. В темноте мы не могли сказать, что это был за звук и откуда он доносился, но понятно было одно, звук становился ближе.

Я находилась далеко от фонарей. Я едва могла разглядеть свою руку перед лицом. Я нащупала за поясом кухонный нож, мои пальцы дрожали.

Тишина вокруг нас была бы густой, если бы не грохот, направлявшийся прямо на нас, становившийся с каждой секундой все громче и громче. Затем, одно слово заставило нити холодного ледяного страха распуститься по моей спине.

«Бегите!»

Я не знала, кто крикнул нам бежать, но мне было все равно. Я покинула пост и бросилась прочь от угасающих фонарей. Каждый, теперь, был сам за себя. Мы разбежались, как мыши, преследуемые кошками.

Осколки стекла разлетелись в воздухе. Уроненный фонарь остался позади. Свет потух, когда я врезалась во что-то твердое и металлическое.