У дяди Коли Воробьёва был интересный родственник. Папа его звал «пан Ситкевич». Звали его Антон Нифонтович. Иногда он сопровождал отца на охоте. По возрасту он был глубоким стариком, но довольно энергичен и мастерски описывал давние охотничьи приключения к большому удовольствию слушателей. Вижу его, как сейчас. Бородатый, всегда в безрукавке, отороченной мехом, и бурых козловых сапожках. Папа в осенний сезон на лодку собирал друзей на охоту. Запомнились его возвращения с таких охот. Время позднее, все домашние уже волнуются. И вот звякает калитка, слышен радостный визг Буяна. Комнаты наполняют волшебные запахи пороха, дичи, крови, костра! Слушаем его рассказы, всегда сопровождавшиеся юмором и шутками. Когда спутники были серьезные, солидные, вроде Антона Нифонтовича, Карпа Александровича, Артурыча, знакомого уже Воробьёва – он десятками привозил уток, гусей. Но был один, тоже фотограф, тучный Михайлов. Азарт, дурь и жадность делали его посмешищем у братьев охотников. Папа рассказывал десятки случаев, где героем был Михайлов. Вот несколько примеров. Передаю их с папиных слов.

«Иду я мимо исторического музея, вдруг из окон Михайлова, на втором этаже соседнего дома, вылетает клуб черного дыма, звенит выбитое стекло. Бросаюсь по лестнице к квартире. Открывает дочерна закопченный хозяин, кровь с уха капает. Второпях объяснил, что перезаряжал патроны. На столе в маленькой комнатке скопилась изрядная куча дымного пороха. Рядом, дурак, пепельницу поставил. За делом перепутал и сунул окурок в порох!..

Приобрел Михайлов первый в Вольске американский подвесной мотор. Собрал знакомых на охоту. Друзья сели впереди с ружьями наизготовку. Дичи пролетной было много. Из-за мыса острова надлетает стая гусей, вскинули ружья, но слышат свирепый приказ: «Не стрелять!» Хозяин сам целит в гусей, руль брошен. Лодка рыскнула резко влево, слышен треск доски, мотор отламывается и тонет на глубине!..

Охота с Михайловым в районе Ревяки. Ушли от лодки далеко, дело к ночи. В сумерках заблудились среди баклуш 1 . Я указываю направление одно, а Михайлов, естественно, другое. Подошли к одной баклуше, а там лесник нагишом лошадь моет. На вопрос, где Ревяка, лесник указывает направление, куда отец звал Михайлова. Тот взъерепенился, орет: «Врёшь, подлец! Стреляй его, Юрий Иванович!!» Поняв, с кем дело имеет, лесник, как был голый, вскочил на лошадь и в кусты.

Пошел мне четвертый год. Болезнь бабушки обострилась, и моя вольница была ограничена садиком. С первых дней и до последних я садик не любил. Сперва жался по углам, искал тишину. Прятался на кухне у поварихи Зины. Она была нашей соседкой и меня жалела. Когда освоился с обстановкой, играл с ребятами и даже выступал с чтением стихов. Теперь стал страдать от той же поварихи Зины. Подавали одни и те же перловые щи с плавающим толстым слоем красного жира. Меня мутило от одного вида этой тарелки, а строгие тети заставляли съедать! Ну не пытка ли это? Все интересные игрушки стояли, как на выставке. Подходить к ним было не велено. Но даже в тюрьме бывают иногда развлечения. Как-то высадили всю группу на горшки. Вдруг слышим с улицы резкие звуки сирены. Я уже знал, с чем связан этот звук, ринулся к окну с голой попой. За мной, путаясь в снятых штанишках, прилепились и остальные. Слышу крик воспитательницы: «Школа горит!!!» Конечно, столб огня и дыма, треск ломаемых заборов. Ставят красные лестницы, бегают по крышам…

Грустно прозябать летом на веранде, солнышко и зелень деревьев страстно манят на свободу. Вдруг – счастье, среди бела дня за мной зашли родители! Папа в белых брюках и белой рубашке, мама в соломенной шляпе. И вот я за воротами ненавистного садика и, что самое главное, за ручки ведут к Волге! Увидел лодку!

Поразила ширина реки, озираюсь в диком любопытстве. Веселые загорелые люди на берегу, нескончаемые пески, хорошо видные за рекой. Баржи, чайки, водная гладь, застывшая стеклом. Щурясь от солнечных бликов, вдыхаю освеженный водой воздух. Маленьким умом своим понял, что вот она, воля, а позади неволя.

Затрещал мотор. Пытаюсь черпать ладошкой убегающую воду. Лодка приткнулась к песчаной косе. Бреду по колено в теплой воде. Через толщу воды солнечные зайчики играют на волнистом песке, мальки кишат среди ног, луплю по ним палкой. Оглядываюсь, папа уже чистит на весле пойманных окуней, мама зарывает в мокрый песок большой арбуз, для охлаждения. Играю в песке, потом пробежался вдоль обрывистого берега. Тут колосится трава в лучах солнца, издает сильный запах. Запомнился ещё один сильный, густой и свежий аромат спелых фруктов: наша лодка бежит мимо песчаного берега и на нем, недалеко от пристани, выложены конусами арбузы и спелые дыни, очень много дынь.

Зимой стояли сильные морозы, и меня в садик возили на санках. Мама велела засунуть руки в свою роскошную меховую муфту. Стоит ли говорить, что по дороге муфта пропала. Наверное, мне показалось жарко. Больше ни слова о садике. Зимой на детских лыжах ёрзал по саду. Снега были глубокие, я тонул в сугробах, барахтался, набивал снег за шиворот. Зато санки пришлись по душе. Напротив дома была приличная гора. Пробовал запрягать в сани Буяна, но он путал постромки.

Минула зима. Весной нерастраченная энергия толкала меня на всякие проделки. Часто можно было наблюдать висящих на столбах монтеров. Мы с Валеркой нашли большой моток проволоки, и нам пришло в голову играть в монтёров. Опутали проволокой весь наш молодой сад. Игра продолжалась, пока кто-то из взрослых не попал в эти тенета. Заставили снимать нашу «правительственную» связь.

Весной бабушка повела меня в парк. Узнал о существовании трехсотлетнего дуба. В обиходе все называли его столетним. Вдоль аллей цвёл жасмин, его запах доносился до ракушки, где играл оркестр. Тут к бабушке на скамеечку подсела подруга, и я решил погулять самостоятельно. Пробежался по парку и увидел перед собой родник, устремился к нему и ввалился по колени в зелёную тину. Перепачкался и оставил там сандалик. Домой возвращался с позором. Что интересно, подобный случай повторился через пару лет, совсем в другом месте!