– Не говорил? – пробормотал он. – Гм… Не понимаю… Возможно, мне стоит обсудить это с ним… зачем он скрывал меня от вас…

В этот момент я понял, что передо мной человек, не подозревающий о трагедии, и решил, что не стоит тянуть с известием.

– Вынужден вас огорчить, – сказал я серьёзным голосом. – Сегодня ночью Ибрагимов был убит.

– Убит? – прошептал Махмуд Анварович, и его лицо побледнело. Он вскинулся, отшатнулся, наткнулся на край дивана и медленно сел, как будто подкашиваясь от невидимого удара. Его глаза, обычно проницательные и спокойные, стали влажными и наполненными слезами, отражающими неподдельное горе и шок.

– Как это случилось? – еле слышно спросил он.

– Его зарезали шпагой, – ответил я, ощущая, как тяжесть моих слов опускается на него. – Но перед смертью он разбил всю аппаратуру и сжёг наши бумаги. Он уничтожил проект! Сейчас идёт следствие, но мне кажется, что оно заведёт нас в опасное место… и я испытываю смутное беспокойство.

Каюмов поднял на меня взгляд. Его лицо исказилось в гримасе боли, но в глазах сверкнул отблеск гнева, смешанный с чем-то неистовым, словно с отголосками скрытой силы. Сжав губы, он вытер глаза салфеткой и, тяжело вздохнув, произнёс:

– Он это сделал… всё-таки сделал.

– Сделал? – переспросил я, ещё не понимая, о чём он. – Что он сделал?

Профессор взглянул на меня, его лицо стало суровым и твёрдым.

– Он уничтожил то, что могло стать оружием Сатаны, – тихо, но чётко ответил он, как будто каждый звук его слов был пропитан чем-то неизведанным и пугающим.

Я замер, ошарашенно вслушиваясь в слова профессора.

– Сатане? – повторил я, словно споткнулся. – О чем вы, Махмуд Анварович? Я пришел сюда, потому что получил от него письмо с записью, что всё мне разъясните вы. А вы тут о каком-то Сатане! Вы издеваетесь? Хватит с меня и того, что я каждый день слышал подобные разговоры от Бекзода Хисамиевича! И что?.. Сатана его убил, что ли?

Я не сдержал раздражения. Профессор заметил, что я начинаю закипать, и попытался успокоить меня:

– Нет-нет, друг мой, не делайте поспешных выводов, пока не выслушаете меня спокойно, – сказал он, суетливо вскинув руки, как будто отводя меня от опасной черты. – Вы должны понять меня… Вы сами понимаете, что враги теперь могут добраться до вас. Вы нужны им, раз Ибрагимов отказался им служить. Теперь они будут рассчитывать на вас.

Я нахмурился, и в душе все всплыло сумбуром. Мысль мелькнула холодная и жгучая: «Неужели следователи правы, и мы с Бекзодом Хисамиевичем работали на террористическую организацию, создавали для них оружие?» В отчаянии я поднялся, намереваясь покинуть квартиру, но профессор жестом остановил меня, вновь указав на кресло:

– Подождите. Раз уж вы здесь, выслушайте меня. Иначе уйдёте, так и не узнав, почему Ибрагимов оставил вам записку. Я действительно могу помочь. Потому что знаю правду… Она неприятна и неожиданна, но такова, какая есть.

Я фыркнул, недовольно пробурчав:

– Эту правду лучше бы рассказать следователям Мирабадского РУВД и прокуратуры.

– Есть вещи, которые неподвластны земному правосудию, – ответил он со странной уверенностью.

– Вы опять про своё? – саркастически уточнил я.

– Не опять, а снова, – невозмутимо поправил он. – Чтобы вы поняли, о чем я буду рассказывать.

Я вздохнул и, отбросив сомнения, решил выслушать его, чтобы понять, что за странная игра здесь ведётся.

– Хорошо, я вас слушаю.

Профессор Каюмов немного прокашлялся и, сделав глубокий вдох, начал:

– Это история допотопных времён…

– Махмуд Анварович, – прервал его я, устав, – я не настроен слушать религиозные лекции. Сатана, черти, ад – это сказки для детей. Давайте ближе к делу.

Старик нахмурился и грубовато оборвал меня:

– Успокойтесь, Тимуржан! Имейте терпение. Вы такой же, как ваш отец – горячий и нетерпеливый. Именно поэтому мы с ним разошлись. Он остался атеистом и коммунистом, не принял других взглядов на происхождение мира…

Упоминание об отце отрезвило меня. Я замолчал и посмотрел на Каюмова, не перебивая. Профессор кивнул, удовлетворённый, и продолжил:

– Тимуржан, ваш отец рассказывал, что вы увлекались астрономией в школьные годы?

– Да, было дело… Даже сам делал телескопы, – кивнул я, смягчившись.

Телескопы в те годы были моим главным увлечением. Я сам находил линзы, вытачивал детали, собирал их, чтобы увидеть Луну или Венеру ближе. Иногда наблюдал звёзды допоздна, представляя, как эти далёкие планеты блистают холодным светом.

– Вам нравилась Венера, – продолжил Каюмов с улыбкой, – хотя Марс тоже привлекал…

– Да, Марс тоже, – ответил я, невольно улыбнувшись воспоминаниям. В юности я поглощал фантастические романы. «Война миров» Герберта Уэллса и «Внуки Марса» Александра Казанцева стали для меня своего рода проводниками в неизведанный космос.