– Неужели вы помните текст наизусть? – удивился я, хотя смысл древних слов ускользал от меня. Впечатлило не содержание, а то, что мой начальник так легко и без запинки декламировал сложный текст, словно он был его личным откровением.

Сиволапов слегка усмехнулся, и на его губах заиграла едва заметная улыбка.

– Да, у меня хорошая память, особенно на любопытные исторические… или мифологические данные. – Он выдержал паузу, будто собираясь с мыслями, а затем добавил: – В "Откровении Иоанна Богослова" было сказано: "И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый дьяволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним".

В тишине вдруг раздалось фырканье матроса Кошкина. Кошкин был, пожалуй, самым неприятным человеком в нашем экипаже. С его мелочностью, высокомерием и постоянной брезгливостью к окружающим он не вписывался в коллектив. Скверный характер не раз приводил его к мелким конфликтам, в том числе и со мной. За годы службы у меня бывали с ним перепалки, иногда доходило до слов на повышенных тонах, но дисциплина и внутренняя сдержанность всегда удерживали меня от прямой драки.

Сейчас Кошкин стоял у зенитного пулемета, делая вид, что занят осмотром. На его затылке была татуировка – змея с головой льва. Я никогда не видел подобных изображений и не знал, что она значит, но, когда взглядывал на неё, казалось, будто линии горят зловещим красноватым свечением. Возможно, это игра света, но от рисунка исходила странная энергия. Кошкин отвернулся, но я услышал, как он негромко пробормотал себе под нос что-то на незнакомом языке:

– Айко хозено ан ноше тамо. Мка оптимо хано отафле 2 , – с легким презрением в голосе сказал он, и эти слова почему-то застряли у меня в памяти. На слухе они напоминали арабские или близкие к ним интонации, но я не мог их понять. Ни Сиволапов, ни Корветов не обратили на его фразу никакого внимания, словно она не имела для них значения.

В этот момент капитан-лейтенант Сиволапов, высокий, крепкого телосложения, с пронзительными глазами и волевым выражением лица, нахмурился и бросил мне суровый взгляд. На холодном ветру его густые, светлые усы были покрыты инеем, а обветренное лицо, покрасневшее от холода, выглядело особенно сурово.

– Ладно, Ходжаев, забудь, что я тебе сказал, – сказал он с легким отстранением. – Знаю, странно это слышать от коммуниста. Считай, что я просто дал тебе краткий курс по религиоведению. Понял?

Я кивнул, чувствуя лёгкое недоумение. В тот момент слова Сиволапова и Корветова казались всего лишь занятной, но малопонятной историей. Тогда я не вдумывался в смысл их слов и быстро забыл об этом. Только спустя много лет судьба преподнесла мне сюрприз, и я столкнулся с тайнами, о которых они говорили. Оказалось, что сказанное ими имело значение не только для меня, но и для всего мира. И роль, уготованная мне, была вовсе не второстепенной.

…Пламя было необычным: холодного голубого цвета, оно казалось скорее не пламенем, а неким эфемерным, почти космическим свечением, устремленным из сопла установки. Я держал патрубок, и завораживающее зрелище этого светящегося потока передавало чувство силы, будто я сам контролировал нечто сверхъестественное. Это пламя, казалось, способно изменять суть материи, и я чувствовал себя на пороге открытия, которое могло перевернуть все известные законы физики.

В лаборатории стояла ночь, но жара не отступала, даже в половине первого ночи термометр держался на отметке в тридцать семь градусов. Я намеренно отключил кондиционер, чтобы эксперимент прошел в условиях, исключающих любые искажения. Профессор Бекзод Ибрагимов, седой и чуть сгорбленный, стоял рядом и напряженно наблюдал за каждым моим движением, нервно теребя пальцы. Он словно был в ожидании возможного провала, но не отвел взгляд. Медленно опуская сопло к металлическому бруску, я ощутил его взгляд и готовность к худшему. Однако на этот раз все шло как надо: голубое пламя скользнуло вглубь металла, и твердое тело поддалось, разрезавшись так легко и бесшумно, что казалось, я режу ножницами плотную ткань, а не прочную броню.

Я осторожно коснулся срезанной части – она была холодной, словно не подвергалась воздействию. Танковая броня, которую не брали кумулятивные заряды и даже урановые болванки, разделилась на две гладкие части без дыма, искр и обугленных краев. Я поднял одну из частей и, почувствовав под пальцами комнатную температуру, в свою очередь, ощутил настоящий восторг – это был успех, доказательство нашей идеи! Повторив эксперимент и разрезав броню на четыре части, я едва сдерживал радостный крик. В груди горело ликование, а зрачки блестели от адреналина и чувства победы.

– У нас получилось, Бекзод Хисамиевич, у нас получилось! – воскликнул я, обернувшись к коллеге. Но вместо ожидаемого ликования на лице профессора отразился страх, и его большие глаза с испугом уставились на меня. Он казался не просто удивленным, а настороженным, словно заглянул в бездну.

В этот момент лампы на потолке чуть приглушили свет, как если бы напряжение в сети дало сбой, но через секунду свет вернулся в прежнее состояние. За окном мелькнула крупная птица, и Ибрагимов вздрогнул, будто возвращаясь в реальность. Он стремительно закрыл окно и задернул шторы, ограждая нас от внешнего мира, словно пытаясь защитить тайну эксперимента. Магнитофон тихо играл узбекские макомы, и пение Севары Назархан, певицы с глубоким голосом и томной мелодикой, заполняло комнату. Эту музыку профессор всегда включал в моменты, когда хотел обрести душевный покой.

Профессор Ибрагимов был невысокий, немного плотный мужчина с заметной плешью, прикрытой аккуратно надетой тюбетейкой. Его седые волосы мягко ниспадали по бокам, а лицо отличалось крупными чертами – высокий лоб, крупные скулы и нос с «иранской» горбинкой. Некоторые считали, что его предки – персы, но он всегда избегал разговоров о происхождении. В молодости он был красив и обаятелен, умея привлекать внимание женщин, однако к зрелости полностью посвятил себя науке, обретя известность еще во времена СССР как выдающийся физик-экспериментатор. Я был его учеником и, пожалуй, единственным, кому он доверял подобные проекты.