в этот утра час с переходом к синему

и холодному небу. Чужим стяжанием

заражённые души. Чужими тайнами.

Резким хлопаньем двери в подъезд, случайным и

ключа в замке резким дребезжанием.

Этот круглый треск, мёрзлопрорезиненый

подъезжающей тачки к подъезду новому

для неё незнакомому и хреновому

в незнакомом районе, в ненужном инее -

это всё напрягает слух. Не более.

А душа не корчится, взывая к здравому

смыслу, допуская, что очень болен он

тем, что он не знает не правого, правого…

Случилось всё. Я снова, как всегда

слона в конце тоннеля не приметил.

Весна опять. Я вновь оделся в ветер,

опять вокруг усталая вода.

Всё дождалось когда опять растает.

И март вонючий гадость выпускает

из-под октябрьских и декабрьских недр.

И тополь посреди двора как кедр

среди сибири ждёт опять июня.

Я вновь иду – забытый, грустный нюня

среди смешных, не радующих Федр.

Я виноват во всём. Вина во мне.

Я в ней. Она со мной. Я весь в вине.

И лишь вина в желудке не хватает!

И кажется внизу, на самом дне

лёд навсегда. Даже когда растает.

родники пересыхают и это вероятно

вполне и каждый способен на свободу

и каждый знает как б у д т о

как это быть свободным

но дальше приходит время

смешное обычное время

и что нам делать с ним?

(Мацуо Басё вольный перевод)

Детство прошло, а запахи детства остались.

Солнце опять слегка припекает затылок.

Там, за столом, где мы с памятью как-то расстались

память сидит, как коллекция винных бутылок,

ныне пустых. Пересохли последние лета.

Высохли дни. Этикетки событий поблекли.

Стало легко. И неторопливо. И это

слабо тревожит хорошим вопросом -"на век ли?"

В памяти дни – словно мусора полны карманы -

трудно нести, да и выбросить как-то не очень…

И еженощно уходят по ней караваны

груженых кляч. Чтобы снова пройти так же точно.

Среди груди уже не крик.

И доживающий старик

хромает через детскую площадку.

Уже включили фонари,

и воздух потемнел прозрачней.

Неуловимей и невзрачней

предмет снаружи, боль внутри.

И самому владельцу не нужна

кардиограмма собственного мозга,

стенография мыслей, ощущений

и скурпулёзная их запись в ритме.

О, лезвие тоски, да ты и впрямь обширно,

и так заострено, что от оттенков жизни

глаз воспаляется, как поражённый током.

Я выеду в июле – я заехал в декабре.

Застыл во времени, как муха в янтаре.

Все птицы в клетках – и синица и журавль.

Опять, как будто, проплывающий корабль

схватить пытаешься за мокрый борт

в воде по пояс.

ночью был наверное дождь. Мокрые крыши.

вдоль по небу наверх не взойдёшь

дальше и выше

ошибешься и вниз упадешь

слышишь?

но хватает рука горизонт

ногу медленно ставит

на о два и на жидкий азот

и никто не заставит

отказаться сознательно от

и оставить.

Дополняя Иосифа Александровича

Музыка осы состоит

не столько из звуков, сколько из пауз.

Из того, что предстоит

более, чем из того, что осталось.

Давай я прослушаю твой

концерт для виолончели с мыслями

мухи, ещё живой

окруженной мертвыми смыслами?

Всё пройдет, помрет, расстроится,

растеряется в верстах.

Будут снова Будда с Троицей

объяснять мир на перстах.

Всё расстанется, раскрошится,

разойдется по рукам.

Всё забвеньем запорошится

словно время по векам.

Всё расстанется, раскрошится,

возвращаясь в отчий прах.

Все складные жизни сложатся.

Всё замолкнет на устах.