Мелькание часов наоборот -

к началу от конца – омега, альфа, бета .

Но есть другой расклад. И алфавит. И это

мне как всегда покоя не даёт.

Как будто что-то может измениться.

Как будто перевод двух стрелок в новый год

рискуя подцепить шершавый край страницы

её перевернув и всё перевернёт.

В преддверьи года алчущие лица

через денёк идут, разинув нервно рот.

И в горле ком застыл, и дикий глаз слезится

узрев реальный мир, а не наоборот.

Детство

Какой-то летний день был. Много света.

Тебе ещё нисколько. Ты никто.

И ты нигде. Ты у себя. А то,

что ты не знаешь где это и это

незнанье цифр тела – не беда!

Тогда ещё не знаешь слов "тогда".

Не знаешь ни единого поэта

поскольку сам поэт. И царь паркета.

И время так же, как теперь – вода.

Ты отблеск замечаешь вместо лет.

Пылинку в свете и потоки света.

Из своего смешного арбалета

ты можешь изничтожить целый свет!

И потому всё жить ты оставляешь.

Пусть жизнь течёт, как ранее текла.

К тому же у тебя одна стрела…

И что с ней делать ты ещё не знаешь.

Вот твоя раковина, городской моллюск.

Ты зол, не весел, хочешь спать, обрюзг,

устал, спешишь, не успеваешь, ешь,

бежишь куда-то, чуть поправив плешь,

ты должен, тебе надо, ты устал,

ты будешь делать, хотя ты б не стал,

ты б начал заново и если б смог

ты б был разумней в выборе дорог.

Ты сожалеешь. Слово "бы" в тебе

как эпилептикова пена на губе.

Плюй слюни в раковину из брезгливых уст.

Вот твоя раковина, городской моллюск!

К ней приникай устами, шарлатан!

чтобы услышать древний океан.

И в ней ищи глазами среди утр

прекрасный и прибрежный перламутр.

Как изменился Кай. И Герды не видать.

Кай вынужден утрами лёд долбать.

А Герда в параллельном переулке

весь день дворы готова подметать.

Кай сыплет в душу ледяной скелет.

В грязи его оранжевый жилет.

Учитывая простоту решётки

кристаллов льда – спастись надежды нет.

А Герда, взявши веник, ошалев,

из дома выйдя, еле протрезвев

размахивает вправо и налево

распугивая снежных королев!

… весь день в бездействии глубоком

весенний, тёплый воздух пить.

На небе чистом и высоком

порою облака следить.

Бродить без дела и без цели

и ненароком, на лету

набресть на свежий дух синели.

Или на светлую мечту…

Не спрятаться от рваного мирья

в бетонных и кирпичных коробах.

Когда в последний раз, скажите мне

вы пялились хоть пять минут на небо?

Когда устав от вашего вранья

с осколком, как с речным песком в зубах,

вы видели в заляпанном окне

сереющую, тягостную небыль?

В нём заводские, пышущие трубы

тельняжными пунктирами стоят,

как старых маяков

ещё живые трупы

для местных моряков

который год подряд.

Но море, даже если бы могло

всхлестнуть хребты в сушёных этих землях,

скорее бы людей разогнало

таких ранимых и таких оседлых.

Как пешки на доске без королей

курящие, тельняжечные трубы

среди покинутых фигурами полей

спокойно дуют дым

в расслабленные губы.

И выдувают из своих оков

то бюст Бетховена, то бюст Вальтера

как вариант горячих облаков

в разбитом этом храме

стойки периптера.

Дрожащих птиц помехи без следа

пересекают выцветшее небо…

Кто вам сказал, что вы

уйдёте все туда,

когда землёй в земле

вы думаете – где бы

себя похоронить. И на каком кладбище

местечко прикупить. И где поставить крест.

На холм. На свою жизнь. И на какие тыщи.