Но время без людей

рискует оказаться

единственным, чтоб смочь

узреть черты лица.

Конечно своего.

Теперь пора подняться

в подъезд, на свой этаж,

а там на небеса.

В слепом зарамье ночь сгущается.

Теряется несильный свет.

Чернеется и получается,

что мира там как будто нет.

В стекле предметы отражаются.

Следы от пальцев на стекле.

И звуки плавно приглушаются

и снова слышатся во мгле.

А мы всё плачемся и хнычемся

себе в душевный свой жилет.

И не надеемся, что сыщется…

Не сыщется. Конечно нет.

Летишь по дням иль ходишь пешим

всё в жизни сможешь ты своей,

но только встретиться с умершим

не сможешь до скончанья дней.

Но и за ней, в ночной прохладе,

когда отходит тихо жизнь

не подойдёт умерший сзади.

Не спросит :"Как там? расскажи.."

И исповеди не заглушит

архангел, дудкою трубя.

Поскольку слепы наши души

и не узнает он тебя.

И остаются разговоры

со старой памятью своей.

Живущие при жизни – воры.

Они не думают о ней.

У нас неряшливо. У нас

перед гостями убирают.

Весь день был день. И день угас.

И медленно он умирает.

Вечерних далей светосинь

сменяет оловянный задник.

Сказать – не скажешь. А спросить

не одолеет палисадник.

Сейчас готов разлиться я

под эту синь, под птичий лепет

под дым и голос соловья.

Да так, что и никто не слепит.

Каждый тянет лямку своей сумки.

Люди носят свои

тела.

У подъезда в черном недоумки

обсуждают

чья

взяла.

И простыми пассами руками

в направлении, где думал -

бог,

осеняет сонными крестами

человек -

задумчив,

убог.

Как чей-то ржавый меч

сальериеву муку

унылым гордецом

я вынул из ножон.

Никчёмности залог,

бездарности порука,

Ненужности и скуки

тягостный загон.

Во мне они сидят

как зависти отрада,

как кирпичи от стен

и прутья от тюрьмы.

Еще один момент

и высунет ограда

на кладбище шипы -

засим простимся мы.

Скорей себя согрей

как пушечное мясо

вином из бурдюка

и сыром из корзин,

и с другом заточи

затупленные лясы

о женщинах и о

безумии мужчин!

О творчестве

Я, кажется, сегодня воспою,

как археолог, обожает кости

и может улыбаясь – "я стою

на этом месте. К динозавру в гости

сегодня мы пришли как винни-пух"

и прочую такую ахинею

нести, пока фонарик не потух,

скажу сегодня, ежели посмею.

Стремление немного говорить

себя всегда укладывая в рамки

вам может вдруг, внезапно подарить

измятый вид прижизненной изнанки.

Замечу мимоходом и торцом,

что если говорить без скопидомства

вам может показать всё налицо

вся жизнь, что твоя кака от потомства.

Ещё поспорил бы с другим творцом

по праву проживавшего чуть дальше

что либо повезло ему с птенцом

лесным и не было с соседом фальши -

с тем соловьём-близняшкой, что в траве

устраивает с братом переклички

и в перерыв в гнездо и на листве

усердно мечет гладкие яички,

либо он с ветром рифме изменял

и ради заводного благозвучья

хитрил и трелям всячески вменял

в вину, что не ломают с треском сучья.

Скорее с горбоносой соглашусь -

откуда же когда не из отбросов

все эти черви прут, сухи как гусь

и перломутровы как сеть покосов -

прозрачной паутины пелена

с дрожащими от ливня жемчугами!