– Ну как вы можете это есть? Похоже на трупик ребенка…

Но тот отвечал ему с просветленным взором и набитым ртом:

– Какая разница между этой мартышкой и молочным поросеночком? Никакой. Жалко только, что мало.

Один из псов ни с того ни с сего набросился на индейца Лионсио, сбил его с ног и вырвал клыками изрядный кусок из бедра.

– Собачка-то вовсе дикая стала, – заметил Франсиско Веласко, хватая свой арбалет. – Лучше уж мы ее, чем она – нас.

Стрела пробила собаке грудь.

– Надо ее съесть, – добавил он и большим ножом прирезал собаку, бившуюся в предсмертных судорогах.

Всех остальных собак по единодушному приговору членов экспедиции постигла та же участь. Спира, узнав об этом, впал в ярость и не смог сдержать слез досады. Неунывающий же Веласко подвел итог этому происшествию:

– Если голодная собака бросается на своего хозяина, будет справедливо, если голодный хозяин съест ее.

А голод между тем наступал. Кончился маис; доели последние маниоковые лепешки. В глазах у людей появился странный блеск. Перес де ла Муэла разрезал свой кожаный щит и принялся варить его.

– В конце концов, этот щит когда-то хрюкал и рыл пятачком землю. Приглашаю вас отведать, дон Филипп, когда уварится, кушанье выйдет на славу.

– Да нет, я предпочитаю жевать траву и съедобные корни: можно обмануть голод. Пробовали ли вы сердцевину пальмового дерева? Она очень нежная и вкусная, – ответил Гуттен.

– Поглядите-ка на этих несчастных: они выкапывают из земли червей и поедают их.

– Голод не тетка! – сказал Мурсия. – Знаете, какой сон видел я нынче ночью? Как будто я сижу в Девичьей башне вместе с королем Франциском и передо мною – жирный фазан и вот такая гора перепелок…

– Ради бога, замолчите! – взмолился Лионсио. – Я вас самого сейчас съем!

– Сегодня умерло шестеро, вчера – четверо. Если так и дальше пойдет, все передохнем с голоду. Что ж сидеть сиднем! – воскликнул Мурсия, одушевляясь. – Пойдем, Лионсио, промыслим чего-нибудь!

Они отправились на охоту, а Веласко, Себальос и еще четыре солдата решили последовать их примеру. Они прошли около двух лиг и уже углубились в лес, как вдруг Себальос оступился и упал, вскрикнув от боли.

– Ты сломал себе ногу, – осмотрев распухшую лодыжку, сказал Веласко. – Ходить не сможешь. Эй, вы, ступайте в лагерь за лошадью, а я побуду с ним.

– Позвольте нам сперва поискать пропитания, – попросил один из солдат. – Ведь пока даже змей не попалось. Отыщем еды, вернемся, смастерим носилки и снесем его в лагерь.

– Ладно, черт с вами. Я останусь тут. Арбалет мой при мне, отобьемся в случае нужды, хотя даже ягуар не сунется к таким оголодавшим парням.

Стемнело, а четверка охотников так и не возвращалась.

– Ох, Веласко, как болит нога и как хочется есть, – стонал Себальос.

Взошла луна. В листве забилась какая-то крупная птица.

– Слышишь, Франсиско? Бог послал нам угощеньице. В лунном свете вырисовался силуэт птицы, похожей на индюка.

– Это паухи, – обрадовался Себальос. – Осторожно, не спугни ее и не промахнись… Ах, какое у нее нежное мясо!.. Помоги мне приподняться, у меня глаз верней.

Веласко, не отвечая ему, прицелился и выстрелил. Птица с глухим стуком упала наземь.

– Попал! Хвала господу! Теперь разведи костер, а я ощиплю ее.

Затрещали в огне сучья. Веласко, вздев тушку на саблю, жарил ее. Лицо Себальоса было искажено страданьем, в глазах появилось зверское, плотоядное выражение.

– Долго еще? Я умираю с голода…

– Вот и умирай.

– Что? – в ужасе переспросил тот.

– Вспомни-ка ту ночь в Варавариде! – злобно ответил Веласко, и в словах этих Себальос услышал свой смертный приговор.

Рано утром солдаты обнаружили на поляне труп Себальоса, обглоданные кости паухи и крепко спящего Веласко.

– Что тут было, капитан? – спросил старший.

– Подох с голоду, – сонно отозвался тот. – При моем посредстве. У нас с ним давние были счеты.

Четверо солдат невольно вскрикнули.

Веласко поднял наконец голову и увидел рядом Мурсию со связанными за спиной руками и колодкой на шее.

– А с ним что стряслось? Почему вы его скрутили?

– Ох, сеньор капитан, ваш поступок – невинная шалость по сравнению с тем, что натворил этот негодяй. Представьте только: он убил индейца Лионсио, а потом зажарил на вертеле, как барашка. Мы застигли его в ту минуту, когда он, точно дикий зверь, пожирал его.

– Господь всемилостивый! – вскричал Веласко, придя наконец в себя. – В чем согрешили мы пред тобою, что ты караешь нас так страшно?!