Шрифт:
– Гольденфинген! – окликнул его Спира, появляясь на пороге.
– Слушаю, сударь!
– Я решил выступать завтра же поутру.
Тут вмешался Гуттен:
– В строю осталось не больше трех сотен человек, от лихорадки двести ослабели так, что головы не могут поднять, а из восьмидесяти кавалеристов едва ли половина способна держаться в седле.
– Этого вполне достаточно, чтобы двигаться вперед, – не терпящим возражений тоном отрезал Спира. – Дожди скоро кончатся.
– Но что же мы станем делать с двумястами больных?
– Они останутся здесь, а выздоровев, догонят нас. Нельзя терять времени. За перевалом нас ожидают несметные богатства. Решено: на рассвете выступаем.
– Как прикажете, ваша милость, – ответил Гольденфинген. – Пойду распоряжусь…
– Постойте-ка, Андреас, я совсем забыл… Вам и Санчо де Мурге придется остаться здесь: я оставляю больных на ваше попечение.
Лицо Гольденфингена помертвело.
– У вас будет недурное общество в лице сеньоров Вильегаса и Барриоса, – почти ласково сказал Спира. – Они не могут последовать за нами, несмотря на то что его преосвященство вышколил их на славу.
14. ГИБЕЛЬНАЯ РЕКА
Под проливным дождем Спира и Гуттен в сопровождении сотни пехотинцев и тридцати верховых двигались к югу, не теряя из виду горы.
– Какое сегодня число? – спросил Спира.
– Восемнадцатое августа 1535 года.
– Ровно три месяца, как мы вышли из Коро. По моим подсчетам, пройдено больше ста лиг. Если бы не дожди…
А дожди продолжали лить, и иногда с небес низвергался такой поток воды, что лошади упирались и не хотели идти.
– Просто какой-то водопад, – говорил Мурсия де Рондон. – Чудовищный водопад, который собрался, видно, смыть нас с этой грешной земли к себе в утробу.
Целую неделю шли они под сплошной стеной воды, непрерывно хлеставшей сверху, пока путь им не преградила вздувшаяся, ревущая река.
– Подойдем к горе и там отыщем брод, – сказал Эстебан Мартин.
Брод нашелся только на пятый день. Спира собирался спуститься в долину.
– Не советую, ваша милость, – сказал ему Эстебан Мартин. – Нам придется переправляться через реки – их не меньше двадцати, и все они такие же бурные, как и та, которую мы только что одолели. Лучше идти прежним путем. Поглядите, вся долина затоплена. Это уже не «море трав», как выразился Мурсия де Рондон, а самое настоящее море, ничем не хуже Саргассова, ибо выглядывающие из воды верхушки трав вполне сойдут за водоросли.
Нависавший над пропастью, вившийся вдоль горного склона карниз был так узок, что лошади едва помещались на нем. В непроглядном молочном тумане слышался рев несущейся воды.
– Это Маспарро, ваша милость, – объяснил Мартин. – Пока не прекратятся дожди, нечего и думать о переправе. Видите, как широко он разлился и какое сильное течение.
Спира, вняв этому доводу, приказал разбить лагерь на отроге – долина была затоплена.
Люди маялись от лихорадки, кашляли и чихали. Человек десять начали бредить: им казалось, что в плоть их вонзаются тысячи невидимых клинков.
– Воспаление легких, – определил лекарь Перес де ла Муэла. – А вокруг нет ни единой сухой веточки, чтобы развести огонь.
В ту же ночь семеро умерли. Еще двадцать лежали в беспамятстве, дыша трудно и хрипло.
Через три дня ливни наконец стихли, и над затопленной долиной, придавая ей совсем иной, умиротворенный и привлекательный вид, засияло солнце. Вдруг на стремнину яростно ревущего Маспарро из-за чудом не ушедшего под воду клочка суши вылетели шесть челнов.
– Индейцы! – вскричал Лопе де Монтальво. – К бою! Их не меньше семидесяти, и я не очень верю в их добрые намерения, хоть они и машут нам весьма приветливо.
– Вы поторопились, капитан, – заметил Филипп. – Душа человеческая исполнена не одной только злобы; божьим соизволением есть в ней место и добру, и миру.
– Миру? Вы позабыли, должно быть, о судьбе несчастного негра?
– Одна ласточка весны не делает. Гибель Доминго – это единственный пример их коварства. Во всех остальных случаях люди гибли по нашей собственной вине.
– Полноте, дон Филипп, – с нескрываемым раздражением ответил испанец. – У вас и впрямь плохая память. Вспомните, что Гольденфинген и его люди были на волосок от гибели. Если бы мы не подоспели, плыть бы им брюхом вверх по Кохедесу!
Индейцы были без оружия и тащили корзины со свежей рыбой и маниокой. Гуттен поглядел на Монтальво и улыбнулся. Индеец, шедший впереди и казавшийся предводителем, нес под мышкой утку. Он сделал приветственное движение и заговорил на непонятном языке, указывая на свои дары.
– Видите, капитан Монтальво, – передразнивая Гуттена, сказал Мурсия, – душа человеческая исполнена не одной только злобы.
Испанец исподлобья взглянул на шутника и мрачно откусил изрядный кусок рыбы. Индейцы и испанцы, обходясь посредством жестов, нечленораздельных восклицаний и смеха, завели оживленную беседу.