На этот раз Алексей заранее подал сигнал поворота и припарковался возле тротуара на Волгоградском проспекте. Он вышел из машины, запер дверь и, бросив взгляд вдоль дороги, перебежал на другую сторону улицы.

Слева, в двух автоприцепах-трейлерах торговали пирожками и воздушной кукурузой. По правой стороне разместились еще два обшарпанных кооперативных ларька, поднятые на домкратах. Сквозь стекла крайнего на Алексея глазело сразу пять Распутиных, изображенных на водочных бутылках. Причем трое из пяти «подмигивали», а один — скорчил злобную рожу, на миг став похожим на рассерженного гнома.

Алексей заплатил, пересчитал сдачу, взял пирожки с мясом, завернутые в хрустящую коричневую бумагу и пакетик яблочного сока. Он отошел в сторону, чтобы не мешать пешеходам, и принялся за еду. В трех метрах от него толстая женщина в зимней куртке на искусственном меху стояла возле железной тележки-морозильника.

— Свежий фарш! — не особенно усердно зазывала она, переминаясь с ноги на ногу. — Свежий фарш! У меня очень свежий фарш и очень низкие цены! Подходите, граждане! Покупайте фарш! У меня самый свежий фарш!

Все кругом выглядело каким-то искусственным, как сцена из мыльной оперы.

У меня самый свежий фарш и самые низкие цены.

Алексей вытер руки оберточной бумагой и выбросил бумагу и пакет в ближайшую урну. Город удивительно быстро залечивал свои раны. Месяц назад на улицах раздавалась стрельба и грохотала гусеницами армейская техника, а сейчас люди как обычно спешат на работу, торгуют фаршем и покупают сладости. Алексей вспомнил как три дня подряд просидел в номере гостиницы «Украина» и одну за другой строчил «молнии» в колонку новостей. Редактор без всякой корректуры впихивал их в очередной номер — лишь бы информация не «протухла». События разворачивались стремительно: вот толпа с красными флагами прорывает милицейское оцепление на Садовом, захватывает здание мэрии, идет на штурм Останкино, а на следующее утро толпы рассеиваются как дым, мятежники заперты в Доме Советов, а танки с Новоарбатского моста стреляют по окнам. Да, сумасшедшее было время. Тогда на чистоту текста все клали с прибором, а о пирожках с мясом приходилось только мечтать.

Люди поднимались по лестнице из-под земли и спешили к трамвайной остановке, огибая лужи и дыры на асфальте. Казалось, они движутся по азимуту в каком-то параллельном измерении. Алексей выковырял из зуба кусок мяса и шагнул им навстречу.

У самого входа в метро прямо на земле сидел человек в длинном черном пальто и широкополой шляпе. Лицо заросло щетиной, так что видны были только глаза и распухший багровый нос, как у хронического алкоголика. Перед попрошайкой на земле лежала картонка, а на картонке — фаянсовая тарелочка. Поперек груди человека висел еще один кусок картона с надписью следующего содержания:

Подавая мне, Вы подаете Иисусу!

— Господу Богу подаете... во имя Отца Небесного... Господу Богу подаете... Господь благослови... — монотонно гнусавил человек, покачиваясь из стороны в сторону. Возраст Нищего не поддавался определению. Ему в равной степени могло быть едва за пятьдесят и далеко за семьдесят. Бродяга когда-то отличался высоким ростом и шириной плеч, но сейчас от него остались кожа да кости. Крайняя степень истощения угадывалась даже под тяжелыми складками пальто. Он как будто таял на глазах.

Алексей сделал несколько шагов к лестнице в подземку, роясь в кармане куртки в поисках телефонного жетона. Из недр подземки пахло спертым воздухом, креозотом, жаром нагретых рельс. Алексей нащупал жетон в кармане, и в этот момент кто-то схватил его за штанину. Он рефлекторно отдернул ногу и повернулся лицом к Нищему, только сейчас по-настоящему обратив на него внимание.

— Подайте, молодой человек! Помогите калеке, влачащему свое ярмо с рождения. Будьте милостивы к чужой немощи.

Глаза Нищего вблизи оказались выпуклыми, красновато-черными и маслянистыми, как изюм в клюквенном соке. По его истощенному лицу блуждала тень какой-то страшной, противоестественной веселости.

— Ооо! Слышу страх в твоем сердце. Много страха! Очень много страха! Очень, очень много страха! Осень в тебе, осень вокруг тебя! Облегчи свою душу, о Иберийский Странник! Помоги калеке, и Бог сжалится над тобой.

Воротник пальто раскрылся, показав багровое горло Нищего. Дряблые складки кожи нависали под подбородком, как индюшачий зоб. Они постоянно двигались, когда попрошайка с присвистом вдыхал и выдыхал воздух. Алексей отодвинулся еще дальше, но у него почему-то не хватало духу уйти совсем. В фаянсовой тарелке лежало несколько железных монет. Поверх них кто-то бросил замусоленную сотенную купюру. Алексей запустил руку в карман джинсов в поисках мелочи.

— Известно ли тебе, что этот мир проклят Богом? — Нищий разглядывал Алексея из-под шляпы и одновременно продолжал ухмыляться. — Господь учил: оставь мать свою и жену свою, и детей своих, и иди за мной! Сбрось с себя старый мир и облачись в золотую плащаницу Божьей любви! Возьми богатство и раздай бедным! Горе тому, кто поклоняется маммоне! Мир гибнет! Мир пожирает человечьи души! Так облегчите совесть, отягощенную грехом! Облегчите совесть, сотворив милостыню! Подааа-йте!

Нищий завыл. Широкая костлявая грудь колыхалась, ритмично выталкивая воздух. Статная дама, покупавшая кексы в соседнем ларьке, обернулась и испуганно посмотрела в их сторону. Дородный мужчина в синем габардиновом пальто недовольно покосился на них и поспешил пройти мимо. В его взгляде Алексей прочел плохо скрытое удивление: дескать, как можно столько времени стоять рядом с этим?