— Михаэль! — крик обрушился на дверь вместе с гулким ударом латного кулака. — Во имя всех святых, отопри!

— Прости, Герхард, — отвечал приглушенный голос. — Вспоминай молитвы, все, какие знаешь. Скоро Ноктюрн. Молитва и свет — твои спасители. Не дай погаснуть кругу свечей. Продержись до лауды5.

— Дьявол забери твою душу, о чем ты говоришь?

— О Дьяволе, что уже точит клыки на твою душу, — отвечал ему окрепший голос ночного сторожа. — Это гроб адского исчадия, а замок — его склеп. Кто-то должен нести ночное бдение.

— Я ухожу, Герхард, — вторил Михаэль фон Брайдэ. — Обещаю до конца дней молиться за твою душу, за то, что ты сменил меня на страшном посту. Не забывай: свечи не должны погаснуть до лауды.

Напрасно рыцарь гремел кулаками по двери и срывал голос. Михаэль фон Брайдэ ушел вместе с ночным сторожем. Оставил Герхарда наедине с тем, что стояло запечатанным в запертой часовне. Взгляд баварца пал на окруженный свечами черный гроб, стоявший там, где пристало находиться алтарю. Тесное жилище мертвеца опутывали тяжелые цепи, скованные железными замками. В стену над гробом было вбито треснувшее деревянное распятие и гвозди, на которых висела дюжина нательных крестов. Будто в гробу старались сдержать что-то при помощи земной и сакральной силы.

Действие третье

Ноктюрн

Редкие волосы пристали к взмокшему лбу и раздражающе лезли в глаза. Гнев звучал зубным скрежетом и понукал к новым ударам. Бестолку. В борьбе с запертой дверью Герхард смог только согреться. Окошки в молельне были малы для взрослого мужчины, чтобы в них пролезть. Звезды одна за другой вспыхивали свидетелями предстоящих событий. Не счесть проклятий, которые запертый рыцарь обрушил на Михаэля фон Брайдэ и ночного сторожа. Подивил он свою христианскую душу умением придумывать бранные словосочетания и ухищрённые пожелания мучительной смерти. Но это была бессильная злость, после которой в ослабшее тело Герхарда свинцом налилась усталость.

Баварский рыцарь, покачиваясь, встал перед скованным гробом. По поверхности ящика бегало сияние огоньков на мутных подтеках воска. Свечи хомутом замкнулись вокруг пристанища покойника. Искрой в мыслях Вайцера вспыхнуло объяснение случившегося. В гробу лежал не иначе как пропавший гонец, а Мизаэль фон Брайдэ с сослуживцами либо переметнулся на сторону мятежников, либо всегда держал от них замок и вел какую-то свою политическую игру. Если тление и коснулось тела покойника, то его запах успешно подавлял витающий вокруг ладан. Для Герхарда все начинало складываться в единую картину. Он был убежден, что вскоре его найдут в молельне подле трупа гонца. Избавиться от тела, запрятанного под цепи и замки, было невозможно. Сбежать из запертой часовни — тоже. Вину в убийстве, да ещё и с намеками на колдовство, коль скоро гроб стоит на месте алтаря, повесят на Вайцера.

Утробно загудел пустой желудок. Сейчас бы рыцарь с радостью предпочел дважды увидеть дно в кружке с баварским пивом, вместо устроенного в часовне богохульства. Ругательства так и застыли в горле, когда гроб вздрогнул и брякнул цепями. Герхард похолодел и попятился, хватаясь за меч. Спиной он чуть не повалил подсвечник. Рыцарю не привиделось. Черный ящик внезапно заходил ходуном, загремел цепями. Кто-то пытался выбраться из гроба.

Остолбеневший баварский рыцарь не сводил глаз с трясущегося ящика. Сердце рыцаря то подпрыгивало к горлу, то скатывалось в пятки в такт стуку замков. Крышка гроба задрожала, затем подпрыгнула, но упершись в натянутые цепи, захлопнулась. Следующий прыжок Герхарду показался выше. Из чернеющей расщелины подул могильный ветер, качнувший огоньки свечей, задвигав тени по стенам. Только тогда рыцарь пришел в себя и вспомнил наставления Михаэля — нельзя дать погаснуть свету до лауды! Он выхватил из светца лучину и припал на колени, оживляя потухшие свечи. Пробуждалось и рвалось на свободу неведомое зло. Герхард вдохнул сочившийся из-под крышки серный смрад. Сера и ладан, как два начала, противостояли друг другу в часовне, где развернулась схватка живого рыцарь и жуткого мертвеца.

— Святой Ангел Божий, хранитель и покровитель души моей! — бормотал метавшийся на коленях по полу Герхард. — Пребудь со мною сегодня, направь меня на путь заповедей Божьих и удали от меня все искушения зла…

За окнами мельтешили тени. Молившемуся рыцарю показалось, что вся нечисть Баварских лесов тянулась к замку, штурмовала его стены и взбиралась на крыши. Способен ли бы простой покойник, будь это гонец от барона, не преданный праведному погребению, учинять такое зло, или же в чёрном гробу закрыли нечто более могущественное? Кто знал, каким образом первые христианские проповедники одолели языческих богов этого края. Урывками возвращаясь к этим мыслям и последним словам ночного сторожа, борющийся за свет Герхард находил объяснение возведению Айнзидлерхёле в глуши лесов.

— Огради меня, Господи, силою животворящего креста твоего, — сотрясался Вайцер, ползая от одной погасшей свечи к другой. — И сохрани меня в эту ночь от всякого зла!

Исказились лица святых, апостолов и Девы Марии, начертанных на стенах часовни. Глаза их осудительно вгрызались в молящегося рыцаря. Обратившийся горгульей Иисус на руках земной матери скалил клыки. Заходился смехом, распятый на дьявольской пентаграмме взрослый Христос. Герхард Вайцер не узнавал он ни одного христианского лика, у которых искал поддержки, но видел демонические морды, узурпировавшие благолепные образы. Зловонный ветер из-под вздымавшейся крышки кусал дрожащий свечной круг, но баварский рыцарь, не покладая рук и не разгибая спины, боролся за его сохранение. Боролся не как привык — мечом — а зажженной лучиной.

— Пресвятая Дева Богородица, пошли на помощь святые легионы, чтобы они под Твоим руководством, Твоею силой преследовали адские силы, везде с ними сражались, отбили их дерзкие нападения и ввергли их в бездну!

Прошла четверть часа, или все три часа — Герхард того не знал. Крепясь с болью в коленях и пояснице, он отходил от круга лишь за новой лучиной и только, когда старая начинала жечь пальцы. Свечи меж тем изливались восковыми нарывами, уменьшались и предательски таяли, грозясь оставить своего кормителя в темноте. Рыцарь трясся в такт собственной тени, кидавшейся по стенам в неверном свете, но продолжал выуживать из памяти одну молитву за другой. Или же убеждал себя в том, что вспоминает, когда на деле лепил строки из разных гимнов и псалмов в один ком, которым и удерживал рассудок в кружащейся от потрясений ночи голове.