— Обычная тёмная сумка. — Тарас тоже поднимается. — Внутрь глянь, не перепутаешь.

Я забираю у него бутылку пива с ключами и вместе с этими артефактами направляюсь вглубь гаражей.

Какое-то время я ещё слышу брань и разговоры парней, но вскоре всё затихает, а количество фонарей резко сокращается.

Дело в том, что этот чёртов гараж находится в самом конце гаражей. Там обычно происходили все самые жуткие преступления в Муторае. А в Муторае было всего три преступления, закончившихся летально. И я всё ещё надеюсь, что в новостных заголовках не появится четвёртого с моим участием.

Хотя выжранное за день пиво всё-таки прибавляет храбрости.

Бездумно шагая по тёмной улочке, я гляжу на номера гаражей. Все они выглядят как один: чёрные и синие, в большинстве своём поцарапанные каким-нибудь гвоздём, с нецензурной бранью на лицевой стороне.

Зря я всё-таки не уточнил у Тараса, сколько бабла он мне отвалит за этот поход. Вряд ли бы нашёлся ещё один такой смельчак, типа меня, что согласился бы переться туда в такое время.

Мои ноги освещает свет фар, и очко тут же сжимается. В пизду, думаю, я просто себя накручиваю.

Не сдержавшись, я озираюсь назад и изо всех сил прищуриваюсь. Сначала непонятно, кто медленно катится в конец гаражей так поздно ночью, но вскоре я распознаю в синей мазде нашего местного дока.

Он проезжает мимо меня и слегка улыбается одной стороной своего лица.

Этот тип часто возвращается в ночи, а рано с утра покидает Муторай, добираясь до ближайшего города, где работает фельдшером.

Выяснив, что в конце гаражей я буду не один, мне становится значительно проще жить. Я шагаю дальше смелее.

Очередная вспышка света у меня под ногами больше не настораживает.Я продолжаю двигаться и раздумывать, на что потрачу свою долю. Мотор мотоцикла предупреждающе рычит у меня за спиной.

Я почти подхожу к нужному гаражу, когда слышу сзади свист, и рефлекторно оборачиваюсь с задранными кулаками. Но это мне не помогает.

Что-то рассекает воздух и влетает в мою башку, будто бита в арбуз, с таким, короче, похожим звуком, из-за чего всё вокруг заливает светом фар.

Я слышу крик, свист и удаляющийся рёв мотора. А ещё через пару секунд ощущаю отвратительное чувство, типа… когда ужасно тошнит, но проблеваться ты не можешь. В ноздри ударяет непривычно сладкий запах девчачьих духов. Я открываю глаза и резко сажусь, отталкиваясь от пола с задранными кулаками. Жадно вдыхаю воздух и гляжу по сторонам, полный злости и решимости ответить, но оказываюсь заложником непредвиденных обстоятельств: во-первых, меня всё-таки выворачивает; во-вторых, выворачивает меня в чьём-то коридоре.

Я блюю в маленькую бежевую сумочку, опираясь на стену. Но вместо нормальной блевоты из меня выходит только желудочный сок вперемешку с чёртовой аскорбинкой. Кучей аскорбинок.

Так хуёво мне не бывало уже очень давно.

Даже похмелье сейчас кажется раем во плоти, хоть и по-своему мутным.— Что за хуйня, — вою я осипшим голосом и хватаюсь за голову.На ней оказалось как-то слишком дохера волосни. Продолжая блевать, я провёл пальцами по всей длине. Патлы у меня аж до плеч, а то и ниже, но я зуб даю, что всю жизнь прожил бритый под троечку.— Чё, бля… — Я вытираю рот рукой и пытаюсь прокашляться. — Чё? — Но нихуя мой голос не меняется. И рука, застывшая перед рожей, выглядит ужасно тощей. На запястье виднеется несколько шрамов, которых, нахуй, там быть не должно. Я начинаю судорожно искать зеркало взглядом. — Алё, блядь, — и яростно орать, чтоб жильцов побеспокоить или самому очнуться. — Выходи, сука, по-хорошему. — Топая по полу, я несусь прямо, куда глаза глядят, и начинаю распахивать все дверцы на своём пути.

Примерно на третьей я наконец-то нахожу сортир.

Залетая внутрь, я не выдерживаю и блюю в раковину. Спазмы в желудке не дают мне покоя. Я позволяю себе как следует очистить кишечник, завывая и скуля полусогнутый над этой ёбанной раковиной.

Только после этого я задираю башку, сталкиваясь взглядом с девчонкой в отражении зеркала.

Это тощая бледная поганка в очках. Вообще ничё особенного, мы таких в школе задирали. А девчонки вообще таким, как эта очкастая, тёмную устраивали, чтоб те жизни нюхнули.

Я часто моргаю, притягивая руку к своей роже, и хватаюсь руками за то, что щекочет мне лицо.

Очки в отражении смещаются девушке на лоб, а у меня резко ухудшается зрение.

Я возвращаю всё как было. Надеваю эти ебучие очки обратно на переносицу, продолжая молча глядеть в зеркало.

— Ты кто… — Звонкий женский голос вырывается из моей пасти вместо привычного баса курильщика. — Нахуй… — Я вдыхаю побольше воздуха, опуская ладонь себе на грудь. Она оказывается необычайно мягкой. И в паху я больше не чувствую того привычного натяжения. Там всё между ног проветривается. Как в две тысячи пятом, когда батя с матей возили меня на море и не парились с купальным нарядом.Я обхватываю лицо в отражении зеркала руками и медленно выдыхаю.

Затем вдыхаю ещё раз, только нервно, и ору как резанный:

— Какого хуя?!

Верно мать говорила, алкоголь — не зло, а ловушка дьявола. Почти как доступная симпатичная тёлка с ЗПП. Достаточно рискнуть однажды, чтобы жалеть об этом остаток жизни.

Я натягиваю на себя что-то мешковатое, а из мешковатого в доме валялась только здоровая толстовка и затёртые спортивки. Мне жутко стрёмно во всём этом.На всякий случай я накидываю капюшон и очки надвигаю как можно глубже на переносицу. Я бы предпочёл идти вообще без них, но без них я нихуя не вижу.