Хоть я и ни разу не лучше, чем эти уродцы, но я хотя бы пизжу за дело, а не ради удовольствия. Только это отличает меня от них.

Некоторые в Муторае за глаза окрестили меня «плешивым», но это долгая история, как у меня появился шрам на брови. Другие робко шепчут, что я «справедливость».

Лично мне больше нравится прозвище, которое я получил в армии. Там меня звали ВАЛ. Потому что я делаю всё бесшумно и всегда попадаю в цель.

Смятая банка пива попадает Пыльному в голову. Только он из всей шайки успевает оглянуться, когда я уже лечу в их сторону. Пыльный перепугано вскрикивает и трясёт руками, тормоша Лысого. Тот поздно оборачивается. В его рожу прилетает мой гранитный кулак.Я сшиб несчастного уёбка с ног.Лысый воет от боли, пока двое других кидаются на меня. Судя по всему, сегодня в их карманах пусто: ни раскладного ножа, ни шокера, ножа-бабочки, перцовки, даже использованного баяна не вытаскивают, видать, притащились с труб после того, как замутили там пару водных. Их глаза красные от дудки, а движения смазанные. Я легко маневрирую и бью Пыльному с ноги в живот, после чего рукой велю школьникам сдристнуть. Пацаны чё-то тупят, переглядываются неуверенно и по-дурацки машут бошками, видать, в знак благодарности, прежде чем рвут когти.

— Плешивый, блять, — встав с колен, яростно приветствует меня Лысый. Судя по его виду, он совсем не ожидал меня здесь увидеть. — Какого хуя ты на нашем районе?!

— Это район Тараса. — Я гляжу на них тем самым «дохлым взглядом». Они пялят на меня аналогично, пока незаметно пошатываются в мою сторону.

— Да на хуй твоего Тараса, — огрызается Пыльный. — Пидорасы, вы оба… Сегодня отделаем тебя, а завтра его. Эту хуйню, — тыча в валяющуюся на дороге банку жигуля пальцем, он страстно обещает: — В очко тебе запихаю, богом клянусь.

— Думаешь, раз начал с мамкой в церковь ходить, бог тебе поможет? — усмехаюсь я. — Нехер было у соседей воровать, может, и пожила бы ваша бабка подольше.

— Заткни хлебало, мудак! — выкрикивает Пыльный и бездумно бросается на меня. Я отскакиваю, как теннисный мяч, и использую локоть, заезжая Беззубому в рожу. Но Лысый тоже успевает съездить мне по харе. Затем он начинает махать всеми конечностями сразу, чтобы ударить меня ещё хотя бы раз, а лучшее вообще сбить с ног и запинать. Знаю я их крысиные приёмы.

Я замахиваюсь посильнее и дёргаюсь на Пыльного. Он пытается прикрыться от меня руками, что я с самого начала целился ему под дых.

В итоге я выбиваю из его залежавшегося мятого шмотья всю пыль, которую этот уёбок копит уже хуй знает, сколько.

— Сука, гондон сра… — начинает хрипеть Пыльный, и я заряжаю ему ногой с разворота, чтоб заткнулся.

Из выживших на остановке остаёмся только я и Лысый. Он живучий засранец. Наверное, потому что здоровый.

Пока остальные лишь делают вид, что хотят меня отмудохать, а на самом деле просто нагоняют страху количеством и стараются не подходить слишком близко, Лысый отчаянно лезет на рожон.

Правильно говорят, что чем здоровее туша, тем меньше серого вещества в бардачке.

Лысый целится своими мясистыми кулаками мне в лицо, пока я херачу его ногами по корпусу, пытаясь зарядить в голову. Хватит нескольких ударов по его тупой лысой башке. Но у жирного, походу, ещё и бесконечный запас удачи.

Тогда я прибегаю к хитрости и ору:

— Лысый, Машка!

Лысый нервно оглядывается, а я пользуюсь моментом, внежданчик вломив ему прямо в голову. Его отбрасывает на лавочку остановки, и кореша сразу кидаются помогать ему подняться.

Как раз в этот же момент наконец-то подъезжает автобус. Дверцы распахиваются, и я захожу внутрь. Дверцы сразу же закрываются.

На меня за окном глядят три пары озлобленных глаз. Я языком проверяю целостность зубов у себя во рту. Все на месте.

Тогда я обнажаю их и вскидываю кулак, демонстрируя троим ушлёпкам средний палец.

— Оплачивать будешь? — раздаётся голос за моей спиной.Я оборачиваюсь с недовольным видом. Не дают, блин, насладиться моментом.— А то высажу, — угрожает водила.

Мне приходится опустошить карманы.

***

Шаркая по ковру с англоязычной надписью, я слушаю, как гремят бутылки на кухне. Я уже давно вызубрил эту песню, аж от зубов отскакивала.

Если в доме гремят бутылки — значит, батя привёл «друзей».

Мать терпеть не могла собутыльников отца, прямо на дух не переносила, и каждый раз жужжала у него над ухом, пытаясь подначить батю закодироваться. А потом мать умерла, геморо… чё-то там, инсульт, в общем. Отец совсем с катушек слетел. Стал выпивать не после работы, якобы расслабиться, а конкретно так забухал, и уже больше не просыхал. Даже не помню, когда я в последний раз видел его трезвым. Наверное, в тот день, когда он мотался за своими документами на работу — батю уволили за прогулы. Это было года два назад. Отец не пил полдня, и больше я его с тем вдумчивым взглядом и тихой, молчаливой скорбью не видел.

Пьют ведь как раз для этого — чтоб расхрабриться, оживиться, может, даже вытянуться, гордо расправив плечи. А все эти думы тягомотные ни к чему — я и сам их ненавижу, могут загнать в… как же говорила школьная училка… а! Депрессию.

— Валера! — раздаётся пьяный крик моего бати. Я безрадостно снимаю с себя кроссовки. — Валера, блять! — повторяет мой старик, и я иду на шум.

Когда я прохожу по узкому коридору, в ноздри мне тут же забивается дым.

В маленькой кухне сидит четверо… нет, людьми их назвать язык не повернётся. Все уже глубоко пропитые, с опухшими рожами и наполовину пустыми ртами, зато всегда занятыми либо сигой, либо бутылкой.