Так и вышло, да ещё после Вологды народу поубавилось, и мы смогли даже немного вздремнуть, притулившись друг к другу. Но выйдя на перрон в сырое сентябрьское утро подумали, что поезд мог бы прийти и чуть попозже, чтобы высадить нас в более приятной атмосфере.

Мне всегда нравился Ярик, как в последние годы стали его панибратски называть сначала люди помоложе, а за ними и все остальные. Для меня он был как благородный сад, за которым почему-то уже давно перестали ухаживать. Цивилизация и запустение каким-то невероятным образом умудрялись мирно сосуществовать и придавали городу свой шарм, который, подозреваю, был по душе далеко не всем. Даже сегодня, несмотря на сырость, он показался мне каким-то пыльным.

Даму Рыбакова мы решили проведать не дома, а на работе, благо работа эта находилась не у чёрта на куличках, а в поликлинике, неподалёку от места её жительства. Известный нам адрес на второй Бутырской улице был скорей всего частным домом, поскольку не содержал упоминания о квартире, а соваться в частный дом, «не зная броду» — дело неправильное.

Людмила Семибратова оказалась достаточно приятной женщиной чуть за тридцать с усталым, несмотря на ранний час лицом.

— Мы к вам по поводу Рыбакова, — без обиняков заявил Митрофанов, когда мы уединились в каком-то закутке около регистратуры.

А чего ухо вялить, просигнализировал он в ответ на мою недоуменную физиономию. Но и ответ нашей собеседницы оказался хорош, под стать реплике Джексона.

— Так вы же его уже взяли! — с некоторым удивлением произнесла она. — То есть ваши.

Теперь пришёл черёд удивляться нам. Но Митрофанова было этим из колеи не выбить.

— Ну и взяли, — небрежно заявил он. — Теперь вот очередь до вас дошла. В том смысле, что пора вам всё рассказать.

— Да я бы собственными руками его задушила, — устало произнесла женщина. — Всю жизнь мне исковеркал.

— Так зачем же дело встало? — жизнерадостно спросил Митрофанов.

— Так ведь брат он мне вроде как получается. Немного.

Что тут скажешь? Утро началось с сюрпризов.

— Как это, — синхронно удивились мы, — немного брат?

— Да появился он в нашем доме лет десять назад. Спросил меня. А мы дома с мамой вдвоём только и были. Отец к тому времени уже умер. Так вот, вызвал он меня из дома на улицу и говорит, ну здравствуй, сестрёнка. И рассказывает такую историю, что от матери незадолго до её смерти узнал, что отцом его является… И тут он называет фамилию, имя и отчество моего отца. Дескать, время было бурное, суматошное, как же — Победа! Отец с войны возвращался, и тут у них с его матерью скоротечный роман и случился. И было это в Белоруссии, в Полоцке. И неважно, мол, скоротечный или нет, если от него я получился. И в грудь себя тычет, а у самого слёзы на глазах.

Мы с Женькой переглянулись. Нет, не случайно наш клиент эпистолярную любовь себе завёл с Верой Антоновой. Нутро у него такое — женщинам лапшу на уши вешать.

— В тот-то раз он и ушёл быстро. Обещал попозже заглянуть, когда мы с новостью такой сживёмся. Сейчас, сказал, не время ещё для родственного общения. А я, дура, матери тут же всё открыла. Да и как было не открыть, если я вернулась, а на мне, что называется, лица нет. Мать тогда эту новость тяжело восприняла. Утешает меня, что враки всё это, и парень этот аферист какой-то, а сама пригорюнилась. А потом уж через какое-то время и говорит ни с того, ни с сего: а Семён-то про какую-то задержку в Полоцке и вправду упоминал.

Я взглядом просигнализировал напарнику: раз уж начал солировать — продолжай. И тот продолжил:

— Да, Людмила Семёновна, это чрезвычайно интересно, но вы сейчас нам про последний приезд Анатолия лучше расскажите.

И Людмила стала рассказывать. А я смотрел на неё и совершенно непрофессионально верил в её искренность. Давно, видимо, лежал этот груз у неё на душе без возможности хоть с кем-нибудь разделить его тяжесть.

Последний раз Рыбаков появился у неё неделю назад. Сообщил, что недавно освободился и несколько деньков перекантуется у неё. С собой имел сумку с каким-то барахлишком, и всё. Что внутри, она не знает. Рыбаков не показывал, а она в чужих вещах копаться привычки не имеет. Сумка, кстати, и сейчас у них дома. А позавчера уломал её сходить вместе в порт насчет работы. Она должна была поинтересоваться в отделе кадров, можно ли устроиться на работу на грузовое судно ранее судимому родственнику? А сам он собирался на пирс спуститься, с плавсоставом поговорить, кого найдёт. Узнать, что да как. Хорошо бы, говорил, устроиться на какую-нибудь «посудину», чтобы до Астрахани и обратно.

Да, подумал я, хорошее дело. Пока до Астрахани дойдёшь, куча городов на твоём пути. Шакаль, сколько хочешь. И для правоохранительных органов ты вроде как пропал из виду.

В отделе кадров Людмиле не отказали, но и не сильно обнадёжили. Предложили поработать на берегу, проявить себя, и может быть, на следующую навигацию и получится в плавсостав перейти. А когда она из конторы вышла, видит — неподалёку от портовых ворот Рыбаков с двумя милиционерами разговаривает. Она хотела подойти, но тот ей головой покачал: не подходи, не признавайся. Она и не подошла. А больше Рыбаков у неё не появлялся.

— Что ж, придётся воспользоваться вашим гостеприимством. — нахально заявил Митрофанов и, увидев удивление женщины, пояснил, — сумочку осмотреть надо. Вы как, сами отпроситесь или нам похлопотать?

— Нет уж, избави бог! — заявила Людмила. — Я лучше сама.

— А у вас телефон дома есть? — крикнул Митрофанов вслед уходящей женщине.

— Да вы что! — искренне удивилась она. — Увидите мои хоромы, сами поймете.

По дороге Людмила говорила без умолку. Было видно, что начав рассказывать про этого злыдня, она уже не могла остановиться. И про то, что мать как-то быстро угасла после той новости. И про то, что Рыбаков расстроил её свадьбу с одним хорошим человеком. Уж всё было на мази, как говорится, и тут появляется он, как чёртик из табакерки: привет, сестрёнка! Николай, конечно, с вопросами, откуда такой «братик» выискался? Он всё про семью знал и отца Семёна Ивановича знал раньше и уважал очень. Знал, что детей в семье больше нет. А когда узнал, что этот хлюст ещё и ночует в доме…