Люди расступаются, смотрят ей вслед.

Р у д н и ц к и й (после долгой паузы). Хорошо сказала в конце, правильно. «Ухожу не потому, что меня прогоняют…» Значит, уж поняла, что в мире происходит.

С т а р и к к р е с т ь я н и н. Кто ее там знает, паненка она или не паненка, а в голове у людей кое-что всколыхнула.

Р у д н и ц к и й. А кое у кого всколыхнула прежнюю глупость и злость.

Г а р у с. Во мне-то ничего не всколыхнула! Не знаю, как в вас, товарищ директор?

В р о н а. Во мне?

Оба с Хэлей смотрят друг на друга, смеются.

Еще как!

Г а р у с. Вот тебе и на! Такой податливый?

Р у д н и ц к и й. Итак, что же будет?

Х э л я (смеясь). Хорошо будет!

Г о л о с в т о л п е (запальчиво). Главное — мы Морговяков шуганули!

Г а р у с. Верно! И показали им, кто здесь хозяин! И что мутить воду мы никому не позволим!

Р у д н и ц к и й. А сказать по правде, женщина она толковая, жалко даже, что из этих самых Вельгорских.

Г а р у с. Кому жалко, пусть жалеет. Мы-то плакать не собираемся. Может, она и порядочный человек, но доверять всем нынче не следует. Не прав я? Что скажете, Сульма?

Все смотрят на Сульму, он порывается вперед, как бы протестуя, хочет что-то сказать, но голос ему не повинуется и он удрученно опускает голову.

Р у д н и ц к и й (махнув рукой). Тут, знаете, время свое сделает…

С т а р и к к р е с т ь я н и н. Правда! Правда! Время — великий мастер!

Я м р о з к а (женщина лет сорока, решительно выступает из толпы, кулаками оперлась в бока). Время, конечно, мастер, только работать за вас оно не будет! Эй вы, мужики! Над Мигачом, Морговяками и над другими насмехались — дескать, они дураки и прочее, да над той паненкой-непаненкой, что замышляла тут бед натворить… А сами кто? Работы у всех по горло, а вы стоите себе, будто на свадьбе какой, один перед другим выхваляетесь, а пуще всех тот, кто про время говорил, что великий мастер!

В р о н а (перекрывая дружный смех). Правильно, Ямрозка, правильно!

Я м р о з к а. Конечно, правильно, товарищ директор! Вы тоже хороши! Вроде умный, а куда угодили? В самую заварушку попали! Эх, мужики, мужики! Навели порядок? Навели. Показали, кто тут хозяин? Показали. Так чего еще языками молоть? В воскресенье будете толковать друг с дружкой, а вы, Сульма, первый, — на собрании! А теперь хватит! Работа не ждет, день вон какой! (Резко расталкивая всех, уходит.)

Р у д н и ц к и й (смеясь). Я с вами, Ямрозка, я с вами! (Уходит.)

Г а р у с. Ну и всыпала нам баба, как следует всыпала! Ничего не поделаешь. Ну, пошли, люди!

Смеясь и подталкивая друг дружку, все, кроме Вроны, Сульмы и Хэли, уходят.

В р о н а. Что ж, и нам пора по своим местам.

С у л ь м а. Так я не знаю…

В р о н а. Чего не знаете, пан Сульма?

С у л ь м а. Со мной-то как будет? Потому что если нет доверия, так лучше прямо сказать человеку: убирайся, ищи работы в другом месте…

В р о н а (опешив). Что это вы так круто?

С у л ь м а. А как же? Ночью вы на меня глядели, будто я бог знает что сделал…

В р о н а (смущенно). Ну, глядел, верно… И теперь еще гляжу, а как иначе? Человек не книга, не газета…

Х э л я (с намеком). Конечно, не газета. С человеком помучиться надо… Но, собственно, о чем вы говорите? Пан Сульма уходить от нас хочет? Ничего не понимаю. Почему?

С у л ь м а. В мои года, панна Хэля, такое надумаешь не от радости, а по нужде.

В р о н а. Никто вас ни к чему не принуждает, пан Сульма, но… видите ли…

С у л ь м а. Вижу, вижу, чего не видеть-то… (С иронией.) Панна Вельгорская ушла, можно и мне уходить… «Сульма — двурушник, прихвостень»… Так мне Рудницкий сказал? Да при людях! Эх, пан директор! Двурушник, а может, еще пьяница и вор? Так уж, видно, надо искать другую работу… (Машет рукой, уходит направо.)

Врона и Хэля смущенно смотрят друг на друга.