О ф и ц е р. Жаль, что вам не пришлось побывать где-нибудь еще подальше на Востоке.

Р у т. Покорно благодарю, нет, нет! Я гораздо лучше чувствую себя в Копенгагене, Брюсселе, Париже… Хотя и там иной раз, в доме или на улице, случается ловить на себе неприязненные взгляды…

О ф и ц е р. Вероятно, только тогда, когда вы бываете в обществе военных, таких, например, как я…

Р у т. В конце концов, какое мне дело до всего этого? Я никому не причиняю зла.

О ф и ц е р. Скорее, наоборот! Вы даете людям только радость, только красоту! И разве вы не вправе жаловаться на нас, слушателей своих концертов, которые вы дарите всей немецкой Европе?

Р у т. Никогда ни на что не жалуюсь. Я привыкла делать только то, что мне нравится, и, можете себе представить, почти никогда не встречала отпора. (С минуту молча разглядывает Фаншетту.) Занятная девушка. Она очень красива, вы не находите? Во всяком случае, интересная… (Еще тише.) Хорошо бы узнать, понимает она или тот, другой, по-немецки?

О ф и ц е р. Сейчас мы убедимся. (Громко в глубь комнаты.) Что, в этом городке есть что-нибудь интересное для обозрения? Мы здесь проездом, у нас есть свободных полчаса…

Фаншетта безучастна.

Т у р т е р е л л ь (после минутной паузы). Я немного понимаю по-немецки, но говорить, простите, не умею. Нет, здесь вы не найдете ничего интересного.

Ф а н ш е т т а (словно проснувшись, резко). Дядюшка Туртерелль, почему ты не скажешь правду этому господину?

Т у р т е р е л л ь. Не вмешивайся, Фаншетта.

О ф и ц е р (повеселев). Минуточку! Значит, все-таки что-то есть?

Т у р т е р е л л ь. Не слушайте эту девчонку. Я уже сказал, в нашем городке нет ничего, что было бы достойно внимания туристов.

Р у т. А может быть, есть, только вы об этом не знаете?

Т у р т е р е л л ь. Прошу извинить меня, я живу в этом городе сорок лет. Здесь нет ничего любопытного.

О ф и ц е р (вполголоса). Забавные люди. У них, как у всех жителей маленьких городишек, есть какие-то свои, смешные тайны…

Р у т. Однако эта девушка знает, что говорит. И, кажется, она не слишком расположена к нам. Я это чувствую, майор.

О ф и ц е р. Вы только чувствуете, Рут, а я знаю наверняка.

Р у т. Она думает о нас, хотя вовсе не смотрит в нашу сторону. Это раздражает, вы не находите?

О ф и ц е р. Мы, немцы, должны иметь крепкие нервы. Даже такие очаровательные мотыльки, как вы, которые никому не делают зла! Как-никак вы немка.

Р у т. Но ведь это не имеет никакого значения. Я артистка, майор. Как вы любезно выразились, дарю людям радость и красоту. Взамен за это хочу, чтобы меня окружали улыбающиеся люди, добрые и благожелательные взгляды.

О ф и ц е р. Слишком многого хотите. В Европе, к сожалению, нас не любят…

Р у т. Если это правда, странно, что вы говорите об этом так спокойно.

О ф и ц е р. Привык.

Р у т (устремив взгляд на Фаншетту, с минуту молча наблюдает за нею. Понизив голос). Вы в самом деле думаете, что нас не любят?

О ф и ц е р. Если хотите, спросим девушку.

Р у т. Что за выдумки, майор! (Тихо.) Лучше попросите себе пива. Мне хочется посмотреть на нее вблизи.

О ф и ц е р. Разве только ради вас, потому что пиво на редкость дрянное. (Фаншетте.) Мадемуазель, не откажите в любезности дать еще пива.

Фаншетта молча подходит, забирает кружку, возвращается к буфету, наполняет кружку пивом. Рут все время наблюдает за Фаншеттой.

(С иронической усмешкой смотрит на Рут, а когда Фаншетта ставит перед ним пиво, устремляет взгляд на нее.) Мерси, мадемуазель. Вы действительно француженка?

Ф а н ш е т т а. Во Франции живут французы, мсье.

О ф и ц е р. Я потому спрашиваю, что для француженки вы слишком молчаливы…

Р у т (улыбаясь). Для француженки у вас слишком холодные, слишком северные глаза…

Ф а н ш е т т а. Возможно. Французы теперь должны быть холодными и молчаливыми. Не хозяева в своем доме. (Уходит за стойку.)

Т у р т е р е л л ь (обеспокоенный, вмешивается с деланным смехом). Французы теперь поумнели. Наша старинная словоохотливость не довела нас до добра. В конце концов… солнце светит для всех!..