– Может быть… А может, не хочу вспоминать потом твою голую задницу.

– Перестань, не смешно.

Она поперхнулась вином.

– По-моему, очень!

– Я не скажу того же.

– Естественно, во мне всё прекрасно, – подмигнула Надин.

Ну с этим никак не поспоришь. Вот только была она как белокожая кукла, с большими, как озёра, глазами, с холодной кожей и неподвижным ртом. Она не целовала и не обнимала меня почти никогда. Вот и сейчас застыла, смотря куда-то сквозь стену. Будто что-то хотела, но не могла сказать. И это что-то давило и давило на неё изнутри. Вдруг она на меня посмотрела.

– Когда я пишу в дневнике, – сказала она, – я тоже это стираю из памяти, вот как сейчас. Каждая запись в нём заканчивается фразой «нажми кнопку перед тем, как писать».

– Значит, то, что там есть, не записано ни на одной из карт памяти?

– Ни на одной, – кивнула Надин.

– Умно.

– Ещё бы, это же я придумала, а не ты…

– Так, значит, в случае чего звонить Льюису?

– Ага, – она улыбалась.

– Может, это в случае смерти, а не в случае секса? Может, ты перепутала случаи?

– Нет, – она ела горячий омлет, – нет, в случае моей смерти пусть звонят Кристин. Я провозилась с ней всю учёбу, все пять лет в университете, так что с моим опознанием и похоронами пусть возится она.

– Отличная месть!

– Ещё бы.

Мы все с лёгкостью говорили о смерти, никто не был защищён от неё. Оружие продавалось с немыслимой скоростью, преступность расцветала с каждым днём, как зелёная плесень, покрывая весь мир, заточённый в стеклянную банку. Каждый день она поглощала кварталы, каждый месяц новые города. С ней никто уже не боролся, она как-то боролась сама с собой. Было множество группировок, перестрелок за какое-то там господство. В общем, лучше не гулять по ночам.

Когда из-под ног выбивают почву, ты становишься беспочвенно жесток. Ничего тебя больше не держит, нет памяти – нет несвободы. Ты забываешь, кому ты обязан, как благодарен и ради чего, и живёшь только ради «сегодня».

Сегодня было так хорошо. Я обнял Надин за талию и поцеловал в холодную шею.

– Ты же ничего не стираешь? – спросила она.

Я, зная, что и мой ответ также попадёт под раздачу, как и вся эта ночь, всегда отвечал ей правду.

– Нет, ничего не стираю. А что? Хочешь пересмотреть?

– Не знаю, – поморщилась она, – близость глазами мужчины – такая себе, фу.

– Ну, глазами женщины, конечно же, лучше…

– Нет, ещё хуже, – хохотала она, – ты знаешь, у тебя в это время такое лицо…

– Прекрати, теперь я понял, почему вы стираете всё.

– Да, и поэтому тоже, – она продолжала хихикать и пить вино. – И как раньше люди с этим справлялись?

– Закрывали глаза?

– Точно! – она ткнула в меня длинным ногтем. – Можно просто закрыть глаза! А ты закрываешь глаза?

– Нет, что ж я тогда запомню? Темень и звуки?

– Ты обещал ничего не писать! – ударила она меня по плечу.

– Обещал, – подмигнул я ей.

– Завтра утром ты будешь смотреть на меня так…

– Как?

– Как будто что-то между нами было.

– Не, не буду. Это уж в который раз. Мы почти семейная пара.

Меня распирал тихий смех.

Она засмеялась так громко, что растрясла полбокала.

Я ушёл через три часа, когда она точно заснула, чтобы не будить её ни шагами, ни щёлканьем дверных замков. Я уважал её желание не помнить, я понимал, что в этом мире желаний было не так уж много. Я не был против того, что между нами происходило, это была хоть какая-то радость, хоть что-то, что пахло жизнью и счастьем, счастьем, которое сразу стирал тот, второй, с которым ты его разделял.

До моего дома было не так далеко, но я всё же вызвал такси. Это куда безопаснее – доехать в закрытой машине, чем идти до дома пешком.

«Вообще она могла бы оставить меня у себя, – думал я, смотря в экран телефона, ожидая ответа от оператора. – Она могла бы и не отпускать меня в эту темень посреди ночи». Я посмотрел в её окно. Нет, она не провожала меня, она не знала, кого провожать, потому что уже спала. Да и как бы я с ней остался, что бы я сказал ей наутро: «Ты стёрла ещё одну ночь?» Не зря же она их стирала.

Я не лез в её жизнь.

В этом городе жизнь каждого была небольшой, но трагедией.

Было среди нас и много нищих, бедных, не помнящих ничего людей. Многие свихнулись от этой системы.

Раньше люди могли убежать от себя в другой город, на другой континент, хоть на другую часть света. Сейчас у света не было так много пригодных для жизни частей. Сейчас ты не мог ничего.

На протяжении нескольких десятилетий сильные мира сего соревновались в своей изобретательности по улучшению миропорядка. Все эти стремления привели к миру, который не стремился уже ни к чему. К никчёмному миру, ничейному миру, огромному страху и смирению во всём. Корпорацию по корректировке прошлого исправили в корпорацию по сохранению прошлого, теперь это мы. Исправление далёкого прошлого уже невозможно, нельзя исправить то, что уничтожено совсем.