– Слушать да не переслушать, басни её, – буркнул Тим.

– Ты не Лихо Одноглазое, а горе луковое, пойдём уж, – кивнул старичок на внезапно проложенную тропку слева от нас . – Умеет слушать лишь тот, кто и сам в рассказчиках бывал, смекаешь, Васенька? – подмигнул мне.

– Хотите сказать, мне самой ей сказку рассказать надобно?

– Доброе слово и кошке приятно, – заохал Хухлик, – представь, трудиться тебе, без умолку болтать, вот как... учительнице. Гогочешь, гогочешь, в голову что-то втолкнуть пытаешься, а тебя не слушают: то спят, то ворон считают. В одно ухо влетает, в другое вылетает. Рада бы ты была таким слушателям да просителям?

– Наверное, не очень, - соглашаюсь я.

– Вот и Слава так же. Видала - перевидала просителей тех. А так подойти бы к ней кто, пожалей, сам что-то интересного расскажи.

– Например? – оживился Тим.

– А ты подумай, дурья твоя башка, – старичок разом выпрямился как-то, стал мощнее и статнее. Дотянувшись до Тимофеевого лба, несколько раз ткнул в него скрюченным пальцем. – Девка уж сколько на привязи в Навьем сидит. Ни “Костей” ей не видать, ни новостей из Могилёв - Кощеева не слыхать. А она кто?

– Кто? – переспросил Тим.

– Девочка! Ей бы про моду, вон, хоть ту же птичку ядрёную…

– Ядовитую, – поправляет Тим.

– Да хоть райскую! Ей бы вот тоже, про салон, да про музыку, чего там кто носит, – вновь бросает в мою сторону хитрый взгляд. – вы ж с ней, Васенька, почти что одного возраста, усекла?

– Кажется, – неуверенно пожимаю плечами.

Что ж, если Кот Баюн соскучился за разговорами из серии “между нами девочками” будет… эм… сложно.

– Чавой-то ты не очень рада, – заметил Хухлик.

– Да просто, – неуверенно тереблю кончик косы, – подруг у меня особо нет и болтушка из меня так себе.

– Так это разве ж беда? – машет в мою сторону рукой. – Вот правильно мне подсказывают, – приложив руку уху, замирает он. – Так сказать, нашлись два одиночества. А мы, ж вот… пришли.

– Как пришли? – вскидываю голову и удивлённо ахаю.

– А вот так, – шепчет Хухлик, кланяясь дереву.

Дуб Лукоморский настолько величественен, что и я невольно склоняю пред ним голову: крона, достигающая неба, шумит нам на это приветствие разномастными листьями и чудится мне, что вот вроде бы и Дуб, а листья и берёзовые, и кленовые, и даже иголки сосновые в листве мелькают. Чудо, да и только! Опустив взгляд, понимаю, что ствол, кажущийся сперва цельным, неожиданно сверкает нам проёмами из которых тянется странный, призрачный свет. Необъятный, с наростами, дуплами, выступающими из-под земли корнями он скручен в один из трёх стволов, растущих из одного корня.

– Что это? – шепчу, всматриваясь в загадочные “порталы” меж стволами.

– Это, Вася, двери, – совершенно не шутя, отвечает Тим.

– И куда же они ведут, порталы эти?

– А вот кому куда надо, туда и ведут, – Хухлик подводит нас ближе, и я подмечаю, массивную, бесконечную золотую цепь, что охватывает своими кольцами все три ствола, поднимаясь, теряется высоко в ветвях. – Кого в прошлое, кого в будущее, кого в соседний мир ведёт… Да что я? – тут же осекается, – не болтаю я лишнее! А хоть бы и сболтну, токмо загадки и подсовываете, хоть что-то сказали уж.

– Навьи своих детей сюда по рождению приносят, – продолжает Тим. – Если протащить ребёнка сквозь три портала, будут они со здоровьем богатырским всю жизнь без хворей и напастей.

– И не потеряются в междумирье? – удивляюсь я. Интересно, а меня… если я навья, тоже мать сюда привозила?

– На то они и навьи, девочка, – шепчет Хухлик, устремив взор куда-то вверх.

Слежу за его взглядом и восхищённо ахаю. Гибкое тело, элегантные, вальяжные движения, мягкая поступь тяжёлой, мощной лапы. Ее изумрудный взгляд, кажется, прожигает насквозь, гипнотизирует.Красивая очень. С самого верхнего кольца цепи она одним текучим, плавным движением спрыгнула на последнее, крепящееся почти у корней. Там же, между золотыми звеньями вдруг оказалась играющая бликами солнца лежанка. Сев статуэткой, пантера уставилась на нас в гробовом молчании.

– Ну и? – фырчит Тим. – Долго ты памятник будешь изображать?

– Заче-ем-м ты его пр-р-ривёл-л? – неожиданно открывает она пасть, морща чёрный нос и топорща длинные ершистые усы. Голос Милославы и правда завораживает. Словно перезвон колокольчиков, мягкий и звонкий, подхватываемый ветром, он как будто звучит со всех сторон одновременно. Совершенно не вяжется с силой и опасностью хищника, что сидит перед нами.

– Ну так, не серчай, матушка, – мнётся Хухлик, - девочке провожатый надобен.

– Ты бы з-за не-его-о и был, – её зелёные глаза странным образом пульсируют. – А эту… бе-еду ходя-ячую, ви-идеть н-не хочу-у.

– Я тоже за тобой “скучал”, Милка! Аж свербит всё в одном месте, как спешил увидеть. И это не сердце, чтоб ты знала!

Пантера закатила глаза к массивному лбу и совершенно не по-кошачьи фыркнула.

– Какая… кошка между вами пробежала? – спросила тихо, но все услышали.

– Да вот же, девонька, она сама и пробежала, – хохотнул Хухлик. – Прокляли ж их, одновременно. Этот оболтус, на Купалу сарафан её, ради шутки спрятал. А Милослава первой красавицей в навьем всегда была, а пела как, ни одна пташка так не споёт. Вышла с купели, а он давай дразнится.-- А вот нехрен по речкам голым задом сверкать!
– - возразил Тим, но на него никто не обратил внимания.-- Ну, она и озверела. Поговаривают, голос вмиг силой налился и грозным рыком по реке разнёсся, а этому — Лиху, как с гуся вода! Девчонке прикрыться нечем было,а Тимофей гогочет...-- Ну тут согласен, дураком был, -- Тим сконфуженно потёр затылок.-- Тут Боги и подоспели, заинтересовались значиться. Как наудачу, а оказалось, на беду, шкура пятнистая на камне лежит. Схватила её Мила, прикрыться, дубинку из ветви Дуба патриаршего вырубленную подхватила, это ж силищи и злости сколько было, да давай его по берегу гонять, переполошили половину навьего: и Болотника с его семьёй, и мавок, и Лешего, даже Яга со старым Кощеем пожаловали. Переворот учинили, погром настоящий! Этот же, – кивнул в сторону Лиха, – бежал, куда ноги несли, спотыкался, падал, корни берёзкам ломал, камни с мест их нерушимых двигал, траву-мураву истоптал. И вот… Я ж то и говорю им, -- цокает нетерпеливо, как будто кто-то подгоняет в рассказе его, – добегались. Боги разгневались, её в ту самую шкуру и обрядили за то, что дубиной махала к Лукоморскому и привязали, а молодца нашего проклятием, чтоб бегал, как тогда: спотыкался, крушил и ломал всё на своём пути.