– Да и Кирилл изменился, свой путь прошёл, свет в ней не видя - увидел, – загадочно добавил Яким.

– Спас её, да? – подхватив полотенце, собралась уже идти в ванную.

– Бессмертие своё отдал, умер, буквально.

– Только Ладомиле нашей и досталось, в наказание, – выдохнул ворон. Хорошая Яга была. Добрая, справедливая.

– И ты такой же будешь! – авторитетно припечатал Васька.

– Так не Яга же…

– Ведьма зато! Сильная. Обучить тебя надобно только, да у Мирового Древа предков навестить, узнать за что они тебя так… наказали.

– Расскажите о нём, о древе и чего мне там ждать? – решив отложить купание, уселась на кровать рядом с лаской. Пока болтают, стоит узнать что за чудо такое.

– По-разному его величают, – начал Яким, – в разных мирах он Арбор Мунди, Иггдрасиль, Ирминсуль, Тар-данар, Эчке Тумо…

– Дуб Лукоморский, – перебил его Васька, – тот самый где златая цепь и кот учёный.

– Ты, что ли? – ахнула я.

Ласка фыркнул и как будто бы совсем по человечески глаза к небу закатил, Яким лишь клювом щёлкнул, прикрывая роток, а Васессуарий Венедиктович сконфуженно прокашлялся в моей голове, прежде чем продолжить:

– В навьем не один Я кот учёный. Есть у нас здесь ещё…

– А кот Баюн есть? – некультурно перебивать, да, но я с детства жуть как боялась именно его.

– Разве ж она кошка? – фыркнул Васька. – Отожрала задницу размером со стол, не зря её в ваших россказнях по размеру с лошадью сравнивают!

– Не завидуйте, Вассесуарий Венедиктович, – миролюбиво заметил ворон, – пантера она, Васенька, и милейшая девушка, с голосочком ангельским, как же красиво пела, как человеком была эх-х…

– Ага, до проклятья богов, – фыркнул Васька. – А теперь вот, котом-людоедом прозвали. В человечьем облике и слова молвить не может, немая, только кошкой и говорит.

– И что? Правду в сказках говорят? – от любопытства я аж вперёд подалась, поближе к коту и ворону, хотя голоса их продолжали звучать только в моей голове.

– Смотря что, – проворчал котейшество. – В одних историях, её, певунью нашу, со мной путали! Да-да, мол живёт кот Баюн в Избе у Яги!

– Конечно же, Вассесуарий Венедиктович не мог стерпеть это оскорбление, – подкаркнул Яким.

– А кто стерпел бы?! – возмутился кот. – Как повалили, искать Избу та чуть ли не душу из меня вытрясать. У меня голоса да и слуха музыкального никогда не было!

– Н–да, в этом я убедилась, когда ты мне "звёзд" эстрады включал.

– Что попало, то и включал! – вновь повторил кот то, что говорил раньше. – А с Милославой... там же, в сказке той наплели, если Баюна победить, то её песни от любой хвори исцелят, любое проклятие снимут!

– Врут? – уточнила я.

– Нагло! – кивнул кот. – Во-первых, не по своей воле она поёт и болтает в звериной шкуре. А исцелить может, только будучи человеком. Проклятьем Милка к цепи золотой привязана, только и остаётся ей, что ходить кругом, направо идёт – песнь заводит, налево - сказку говорит. И не просто так, между прочим, каждому встречному концерты закатывает. Ты её белодагу, ещё заставь муркнуть что-то. Вредная стала - жуть! Вот, завтра придётся тебе выслушать, кстати. Если магия в тебе сильна, откроется тебе и кот Баюн со своими песнями и дуб Лукоморский.

– А если нет?

– Сама не поймёшь, как в Избе окажешься. Такая Милославы магия. Её и правда невозможно переслушать, голос-то, как был ангельским, так и остался. Она тебе сказок наплетёт на уши, как спагетти навешает, в этот… гипноз введёт, зашепчет так, что сама не заметишь, как дома окажешься. И всё, придётся на следующий день вновь тащится.

– В этом её и проклятье, Василисушка. Только истинный с неё шкуру снять звериную сможет, если будет человеком да переслушает все сказки семь дней кряду, не уснёт и не покинет навье да ещё и полюбит её, немую, когда девкой по свету белому бродит.

– А когда ж она бродит? – удивилась я. – В сказке писалось, что она и днём, и ночью, по цепи-то.

– Да приврал он, сказочник ваш! – фыркнул Васька, продолжая ворчать. – Откуда ему знать-то… сиднем сидел и сторожил что ль? Есть у Мирового Древа хранители свои: Ехидна, Странник и кот есть, тоже. Вот с ним и попутали. Говорю же, не я один учёный. Боги мудры, даже в своих проклятиях! – он покосился в сторону ласки, и его глаза недобро сузились. – Как же ей, мужика-то, кошкой в себя влюбить? Тьху! Срамота! Вот и есть обычно условия: какую-то часть суток зверем, какую-то человеком. Но когда ты человек, то о проклятии или не можешь сказать, если голос есть, или, вот как Милославу прокляли, вообще рыбой немой ходи. Только поступками, – сделал упор на последнем слове, – покорять.