Когда полностью стемнело, они попытались уснуть. Безуспешно.

— Какая ирония! — проговорил через некоторое время Ричард Рейсс. Чейсон вздрогнул, а подергивание за рукав рубашки сообщило, что и Мартор тоже.

— Что? — раздраженно переспросил адмирал, который вроде бы уже задремывал.

Ричард тяжело вздохнул:

— Целые месяцы я провел, мечтая выбраться из этой проклятой адской дыры. Месяцы провел, воображая, на что будет походить моя первая ночь на свободе. О, я тщательно прорабатывал свои фантазии, господа! Атласные простыни, ласковая тяжесть, теплый свет свечей. Как я скучаю по силе тяжести! И вот мы тут, окутаны беспросветной тьмой, еще более глухой, чем в камерах, которые мы оставили. Если бы не тот факт, что я слышу, как вы дышите, и как ты, Мартор, беспрестанно чешешься, ха, я бы подумал, что я все еще там. Эти последние часы… похожи на сон.

Чейсон кивнул. Ночами в камере он иногда терял грань между сном и галлюцинацией. В темноте и невесомости это было нетрудно.

Мартору повезло, что ему разрешили пользоваться маленькой тюремной центрифугой. Без гравитации, с которой приходилось бороться, были обречены со временем ослабеть даже самые стойкие заключенные. Ваши кости через несколько месяцев становились хрупкими, ваши конечности едва могли пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы сопротивляться, когда за вами приходили охранники. Элементарное лишение веса гарантировало Формации Фалкон тишину и отсутствие беспорядков в их заведении.

Чейсон отказался слабеть. Каждое утро, лишь только свет возвращал его в мир, он начинал мягко отскакивать от стены к стене, вытянув руки и ноги. Вот пальцы его левой руки касались бетона, чтобы оттолкнуться от него, затем, через несколько мгновений, противоположной стены касалась его правая рука. Он отталкивался то одной ногой, то другой, и постепенно увеличивал темп до тех пор, пока не начинал отталкиваться обеими ногами и останавливаться с помощью обеих рук — или, когда не мог остановиться, принимал удар на плечо. Он выискал все мыслимые способы упражняться на этих стенах и по ходу дела выучил очертания всех до единого бугорков и выступов, оставшихся после строителей.

И ни одно из этих упражнений не помогало с главным: с его ощущением цели, угасающим с каждым месяцем. Жизнь Чейсона всегда строилась вокруг исполнения долга, и вдруг его не стало. Без предназначения он умирал внутренне.

Теперь Фаннинг обнаружил, что цепляется за этих двоих не ради защиты или компании: они придавали смысл тому, что он здесь.

Он позаботится, чтобы они вернулись домой в целости и сохранности.

— Завтрашний день должен быть богат на события, — сказал адмирал. Ричард хмыкнул, а Мартор что-то проворчал ему в ответ.

Потом мальчишка рассмеялся:

— Только послушайте: я жалуюсь! Мне бы радоваться…

— И кто бы мог подумать, — сказал Ричард, — что тебе надо бы радоваться, трясясь от холода и застряв в темноте посреди облака?

Почему-то это показалось до истерики смешным, и все долго хохотали, даже слегка дольше, чем следовало бы.

— Что ж, Мартор, — через какое-то время сказал Чейсон. Потом замялся. — Пожалуй, так обращаться будет ужасно бестактно — после всего, через что мы прошли. А поскольку я почти уверен, что уже не адмирал, мне бы хотелось, чтобы ты звал меня Чейсоном. И я был бы горд, если бы мог звать тебя по имени… но — стыдно сказать — я его не знаю.

Мартор фыркнул:

— У вас было полно дел — и ну, вы же были адмиралом, а я просто мальчонка на побегушках.

— Может быть, и так, но нам вместе выпали такие приключения, какими немногие могли бы похвастаться. И я послал тебя… — он не договорил «с самоубийственной миссией». Но Мартор понимал это с самого начала и все равно отправился.

— Я выкрутился, — усмехнулся Мартор, и Чейсона охватило странное чувство облегчения. Рядом с ним был человек, который побывал с ним в битве, который так же, как и он сам, пошел на верную смерть и остался жив. Неважно, что Мартор был самым незначащим матросом на всем флоте, а Чейсон — адмиралом этого флота. Они разделили одну судьбу.

Через несколько мгновений, впрочем, ему пришлось добавить:

— Не могу не заметить, что ты мне не ответил.

Мартор неловко поерзал.

— Мне не нравится мое имя, — сообщил он через мгновение. — Меня всегда подкалывали насчет него.

Ричард Рейсс расхохотался:

— Мы обещаем тебя не «подкалывать». Ну, не томи нас, парень. Что за имя?

Еще одна короткая пауза.

— Дариуш.

— Но это же отличное имя, — сказал Чейсон.

— Ну? — В голосе Дариуша Мартора прозвучала надежда.

— Ваше имя — это орудие, сэр, — сказал Ричард лекторским тоном. — Вы должны следить, чтобы все ваши инструменты отвечали цели и были хорошо ухожены. Если вы действительно считаете, что оно вам не подходит, вам следует сменить имя.

— Сменить его? Но так назвал меня отец!

— А… сентиментальность. — Чейсон представил, как Ричард кивает в темноте.

— Дариуш — мое, черт его побери, имя, и я его оставлю при себе. А что насчет тебя? — с жаром спросил Мартор. — Это родимое пятно на твоем лице — инструмент? Или просто такая штука, с которой приходится жить?