«Не расскажешь ли ты о том, как краснеешь с головы до ног в моем присутствии и как из-за меня у тебя перехватывает дыхание?»

Он мог бы указать на то, что она не оставляла места между ними с тех пор, как он приблизился, что она наклонялась к нему ближе, чем дольше они говорили, выгибая спину так, чтобы привлечь внимание к ее изгибам.

Это заставило его хотеть ее еще больше, и он знал, что если поцелует ее сейчас, она позволит ему взять себя. Их совокупление было бы жестким, быстрым и отчаянным, и оно было бы полно сожаления.

Он не мог любить ее и терпеть ее ложь, поэтому он повернулся, нуждаясь в расстоянии, и отступил к стеллажам, но она последовала за ним, задушив его своим жаром и своим запахом.

Она изо всех сил старалась соответствовать его шагу, тяжело дыша:

— Почему ты отменил мою благосклонность?

— Чтобы преподать тебе урок, — ответил он, не глядя на нее.

— Чтобы не приводить смертных в твоё царство?

Ему показалось странным, что ее мысли обратились к Адонису, а не к Орфею. Он не был уверен, что с этим делать.

— Чтобы не уходить, когда ты сердишься на меня, — сказал он.

— Извиняюсь?

Она остановилась, отложив книги, которые несла, и Аид повернулся к ней лицом. Его сердце бешено забилось, и он засомневался, сможет ли он вести этот разговор.

— Ты производишь на меня впечатление человека, у которого много эмоций и которого никогда не учили, как со всем этим справляться, но я могу заверить тебя, что побег-это не решение.

«Я действительно из тех, кто умеет говорить», — подумал он. Он произносил эту речь не только ради нее, но и ради себя самого.

— Мне больше нечего было тебе сказать.

— Дело не в словах, — сказал он разочарованно, а затем сделал паузу, чтобы сделать несколько вдохов, прежде чем объяснить: — Я бы предпочел помочь тебе понять мои мотивы, чем позволить тебе шпионить за мной.

— В мои намерения не входило шпионить, — сказала она. — Гермес…

— Я знаю, что это Гермес затащил тебя в то зеркало, — мягко сказал он. Дело было совсем не в зеркале. Речь шла о том, чтобы изменить ее мнение о нем. — Я не хочу, чтобы ты уходила и сердилась на меня.

Она слегка покачала головой, нахмурив брови, и спросила:

— Почему?

— Потому что…

Он чувствовал себя глупо. За всю свою жизнь ему никогда не приходилось объясняться.

— Это важно для меня. Я бы предпочел понять твой гнев. Послушал бы твоего совета. Я хочу понять твою точку зрения.

Она снова начала говорить, и он знал, о чем она спросит. Почему? Итак, он ответил:

— Потому что ты жила среди смертных. Ты понимаешь их лучше, чем я. Потому что ты сострадательна.

Она отвела взгляд, на ее щеках появился слабый румянец. Через мгновение она тихо спросила:

— Почему ты помог матери сегодня вечером?

— Потому что я захотел, — сказал он, и практически почувствовал, как глаза Гекаты закатились. «Больше ничего не нашёл добавить? Я сказала, делись!»

— А Орфей?

Аил хрипло вздохнул, потирая глаза указательным и большим пальцами. Геката была права — ему следовало получше разобраться со своими объяснениями.

— Это не так просто. Да, у меня есть способность воскрешать мертвых, но это работает не со всеми, особенно там, где замешаны Мойры. Жизнь Эвридики была оборвана Мойрами не просто так. Я не могу трогать ее.

— Но девочка?

— Она не была мертва, просто находилась в чистилище. Я могу торговаться с Судьбами за жизни в лимбе.

— Что значит торговаться с Мойрами?

— Это хрупкая вещь, — сказал он. — Если я попрошу Мойры пощадить одну душу, я не получу права голоса в жизни другой.

Это означало, что будет отнята еще одна жизнь в лимбе, о чем Аид изо всех сил старался не думать в этот момент.

— Но… Ты ведь Бог Подземного мира!

Так и есть, но это не означало, что он будет отменять решения. Даже если бы он мог, он давно понял, что за такие действия есть последствия, и некоторые тяготы, которые он не хотел нести. В работе всегда была великая цель, и для него вмешательство означало бы гибель.

— Мойры тоже божественны. Я должен уважать их существование так же, как они уважают мое.

— Это кажется несправедливым.

— Неужели? Или это звучит несправедливо по отношению к смертным?

Глаза Персефоны вспыхнули, намек на ее маскировку пробежал под ее кожей.

— Значит, смертные должны страдать ради твоей игры?

— Это не игра, Персефона. И меньше всего моя, — огрызнулся он, расстроенный. Разве он недостаточно хорошо поработал, объясняя равновесие в Подземном мире? Или это было потому, что она действительно хотела думать о нем худшее?