Копатель продемонстрировал знакомый кристалл Челнока.

Вдалеке послышались голоса. Много голосов на фоне гулкого шума.

– Ну вот, дождались, – пробормотал Батхед.

Пилигримы прекратили свое тайное совещание, встали и вытянулись, как суслики, осматривающие местность. После чего дружно бросились к остальным.

– Нет, – решительно произнес Стас. – Исключено! Мы никуда не отправимся, пока не найдем Никиту. Я не могу его здесь бросить. В конце концов я за него отвечаю… Вы можете отправляться. А я остаюсь…

Копатель удивленно посмотрел на Стаса, пожал плечами и произнес:

– Ну да, ну да… Только кто будет вас спрашивать?..

И коснулся подушечкой пальца холодной твердой грани.

Громин зевнул и задумчиво поковырял в носу. В конце концов даже выдающемуся физику не запрещено это маленькое удовольствие. Эйнштейн, говорят, себе и не такое позволял.

Громин уставился на свой указательный палец. Ничего особо выдающегося из носа извлечено не было. Он устремил свой взгляд в зеркало и зверски оскалился.

– Ы-ы! – сказал он. – Гы-ы!

Зубы были кривые, желтые, покрытые у корней налетом. Это было неприятно. Но Громин панически боялся стоматологов и готов был с покорностью ждать, когда зубы спокойно выпадут сами собой. Он дохнул в руку. Понюхал. Мда. Ждать этого осталось недолго.

Громин вышел из ванной и медленно, бездумно прошел по коридору. У большого, в человеческий рост, зеркала он остановился.

– Оп-ля! – торжественно произнес Громин и распахнул затасканный махровый халат.

В зеркале отразилось дряблое тело с неестественно торчащими ребрами. Картинка Громину не понравилась. Он повернулся другим боком и повторил номер.

– Так-то лучше, – удовлетворенно сказал он и проследовал на кухню.

На столе стояла вкривь и вкось искореженная банка со сгущенкой – не найдя открывашки, Громин вскрывал ее стамеской. Откуда взялась стамеска? Черт… Что-то с памятью… Вот потому-то и нужна сгущенка – лучшее средство против памяти. Вернее – наоборот, для нее…

Громин запрокинул голову и разинул рот. Направил в него густую тягучую струю, покрытую лопнувшим засохшим слоем. Сгущенка полилась на язык, на губы, на щеку и на шею. С содроганием он ощутил, как тягучая капля проникла за пазуху. Это было липко и жутко неприятно. Но он тут же забыл и об этом. Потому что увидел недопитую бутылку кагора.

Он любил это красненькое и сладкое. Оно прочищало мысли, настраивало на работу. Не понятно, почему другие не могут работать, приняв небольшую дозу спиртного? Это ведь так раскрепощает мысль…

Вытирая липкие руки о халат, Громин направился в комнату. Квартира, на которой его прятали, была тесная и душная. Но Громину было все равно. Главное, чтобы не мешали думать. Впрочем, его обещали вскоре перевезти в другое место. Наверное, это после вчерашнего, когда какие-то ловкачи умудрились выкрасть Челнок из-под носа у спецназа. Обхохотаться можно! Жалко он дремал и ничего не видел…

Громин уселся за стол и принялся перебирать рабочие материалы. Конечно, по работе приходилось пользоваться и компьютером. Но основные выкладки он всегда делал все-таки на бумаге.

Психиатры почему-то считали, что его каракули не имеют смысла. Что это просто выплеск каких-то флюктуаций сознания. Нет, все-таки психиатрам не хватает воображения. Они никак не могут уяснить, как можно на бумаге отобразить пятимерную систему координат. А что прикажете делать? На компьютере сделать это еще сложнее. Вот и приходится импровизировать…

Громин принялся вырезать ножницами полоски бумаги, скручивать их, а затем склеивать в, казалось бы, бессмысленные нагромождения. Время от времени он добавлял записи, набрасывал уравнения, которые вились в бесконечные кольца, спирали, расходились по разным плоскостям, закручивались и вновь соединялись.

Ну почему, почему никто, кроме него, не может прочитать эти выкладки? Здесь же все предельно ясно. Надо только вообразить себе процесс не в трех привычных, а в четырех, и следом – в пяти измерениях. Это же так просто!

Громин отбросил бумажный шар, словно ему вдруг надоело резать и склеивать. Почесал впалую грудь под халатом. Поднял листок, лежащий на краю стола.

Это еще что такое? Этого он не помнит. Когда же он писал все это? О чем все эти уравнения? Что это за схемы? Какое-то странное устройство. Неужели это может иметь какой-то смысл? Когда же он это все нацарапал? Что за подпись?

«Сублиматор… Фантазии?»

Это еще что за хрень? Он ни над чем подобным никогда не работал… А вот еще один листок. И еще… Может, взял почитать у коллег? Да нет же – это его, его собственный почерк!