Господи, как она волновалась. Боялась, что он умрет, тогда как они только-только...

Вздрогнув, она убрала руку. Улыбка замерла на ее губах.

Что «только-только»? Уж не строит ли она планы на их совместное будущее? Неужели она втайне надеется?

Нет. Не может быть. У них нет будущего.

Хотя...

Он во многом был искренен с ней. То, что он рассказывал о своей семье, о своей болезни, – все это оказалось правдой.

Он даже нашел Армана, хотя должен был понимать, что тот станет настаивать на немедленном ее освобождении.

Но почему, почему так трудно поверить в его любовь?

Дрожащая, она стояла неподвижно, мучительно желая и не смея снова дотронуться до него.

Она боится. Боится верить ему. Однажды поверила, но призрачная мечта, не успев стать былью, растаяла, оставив после себя лишь горечь и обиду. Она уже не сможет быть ни сильной, ни безрассудной.

Да и может ли быть, чтобы он любил ее. Такую, какая она есть. Вернувшаяся из мрака беспамятства Мари Николь ле Бон не из тех женщин, в которых влюбляются мужчины.

Тем более такие, как он. Ее губа задрожала... Взгляд ее ласкал его прекрасное лицо.

Она не красива. Не обаятельна. В ней нет ничего примечательного.

Она не женщина, она ученый сухарь. Но именно потому, что она ученый, она и опирается на факты. У нее холодная голова. Она не подвластна чувствам.

Но почему она так дрожит?

Значит, есть в ней какая-то тайная, не поддающаяся логическому осмыслению, слабая, но удивительно настойчивая потребность, которая заставляет ее верить в несбыточное?

Она была в смятении – глядела на Макса и не могла ни прикоснуться к нему, ни отойти от него. Его веки дрогнули и поднялись.

– Мари... – Он смотрел на нее, сонно моргая и улыбаясь. – Мне снился чудесный сон.

– Вы... утомились, милорд, – тихо сказала она. – Вам лучше поехать домой.

– Нет, только когда закончим. – Он выпрямился, покрутил плечом, размял его, потом широко зевнул. – Который час? Как наша новая смесь?

– Превосходно. Все получилось. Мы закончили.

– Получилось? – ошеломленно переспросил он.

– Да. Вы оказались правы. – Обрадованная возможностью освободиться от мучительных мыслей, она вернулась на свое место и высыпала на свечу пригорошню порошка. Пламя задрожало и потухло. – Видите? Вы победили.

– Мы победили, – поправил он, расплываясь в улыбке.

Он окончательно проснулся. Вскочив, он обежал стол и выхватил у нее стакан с порошком, желая удостовериться самому.

– Ха, взгляните-ка! – Очередная свеча погасла. – Теперь посмотрим, каково им будет устраивать взрывы! Мадемуазель, вы совершили настоящее...

Он повернулся к ней, и улыбка сбежала с его лица.

– В чем дело? – испуганно спросила она. – Вам нехорошо?

Он стоял в дрожащем свете четырех оставшихся свечей и ошалело смотрел на нее.

– Боже! Мари, – прошептал он. – Ты рассердишься на меня, но... ты сейчас такая красивая.

Какое-то мгновение она только молча смотрела в его глаза, в расплавленном серебре которых подрагивали золотистые искорки. Мгновение это казалось удивительно знакомым... Замыкающий их золотистый ореол света, а за ним темнота...

– Вы сами не знаете, что говорите, – промолвила она тихо. – Это все... ваша фантазия. Вы переутомились.

– Нет, – сказал он просто.

Ну зачем он твердит ей все время о ее красоте? Ведь это же неправда. Повторяя, что она красива, он только заставляет ее задуматься о его мотивах.

Она кивнула на стакан в его руке.

– Вы получили то, что хотели. Вы можете передать это своим соотечественникам. Теперь вам не угрожает обвинение в измене. А когда вы отошлете образец во Францию, и они обнаружат, что смесь не принесет им никакой пользы, они забудут обо мне, и я смогу жить спокойно. – Ее голос задрожал. – Теперь я могу...

– Не надо.

– ... уехать. У нас был уговор, что я уеду сразу, как только мы закончим работу. Она закончена.

– Не уезжай. – Он со стуком поставил стакан. – Прошу тебя, останься. Вопреки уговору, логике, вопреки всему – останься. Останься со мной.

Она закрыла глаза, не в силах вынести того накала чувств, что был в его взгляде.

– Нет. Не могу.

– Но почему? Пусть наши страны воюют, но нам-то какое дело до этого? Англия и Франция воюют уже четыре столетия, но это не мешает людям, живущим по разные стороны пролива, любить друг друга.