Она сжалась в комок, чувствуя, как силы покидают ее.

Вероника мертва. Уже месяц как мертва. Макс знал и утаил от нее. Лгал.

Сжавшись в комок, она повалилась на роскошный ковер и зарыдала, изливая свою тоску и отчаяние, бесконечно одинокая в этом жестоком, беспощадном мире.

Темно.

Это первое, о чем подумала Мари, медленно приоткрывая веки. Комната была погружена в мрак. Лунный свет не проникал сквозь тяжелые портьеры. Лампы остались незажженными. Дрожь охватила ее при воспоминании о лечебнице. Она снова закрыла глаза. Измученная, опустошенная. Понимала, что нужно подняться, лечь в постель. Попытаться заснуть. Но не было сил двигаться.

Какая разница, где лежать?

Она осталась на полу, моля Бога о благословенном забвенье.

И тут раздался стук в дверь.

Она не понимала, кому понадобилось стучаться к ней в этот час. Она не ответила, даже не открыла глаз. Какая разница?

Стук повторился.

Оставьте меня. Оставьте меня в покое.

– Мадемуазель ле Бон?

Женский голос походил на голос Падмини.

Мари приподняла голову, желая крикнуть поварихе, чтобы та убиралась, но от рыданий саднило горло, и только беззвучный шепот слетел с ее губ.

Она села, убирая спутанные волосы с лица, чувствуя покалывание в левой руке – она лежала на ней, и рука почти онемела.

– Мадемуазель ле Бон, – снова послышался тихий голос. – Вы спите?

Мари с трудом поднялась на колени, потом встала, дрожа и негодуя на то, что ее заставили-таки вернуться к действительности. Заставили сознавать, чувствовать.

Она прошла к двери, приоткрыла ее.

– Падмини, я же...

Но это была не Падмини. Мари сощурилась от яркого света, хлынувшего из коридора.

За дверью стояла красивая черноволосая женщина с портрета, который Мари видела внизу. Принцесса. Одетая в голубой пеньюар, превосходно гармонировавший с ее сапфировыми глазами, – и с ребенком на руках. Белокурая головка младенца покоилась на ее правом плече.

Мари попыталась сказать что-нибудь, но саднящее горло подвело ее. Она не смогла вымолвить ни слова.

Принцесса робко улыбнулась.

– Я Ашиана, жена лорда Саксона, – заговорила она с тем же легким, певучим акцентом, какой Мари слышала у Падмини. – Я знаю, вы просили не беспокоить вас, но я кормила ребенка, и мне почудилось, что вы не спите.

Ее глаза лучились теплом, почти что симпатией.

Мари не знала, искренни ли они, эти глаза.

Но сейчас у нее не было сил задаваться вопросом, насколько можно доверять участливой заботе, которую проявляют к ней члены этого семейства. Вторжение этой женщины не вызвало в ней ни настороженности, ни злости; она даже не забеспокоилась, что та слышала ее рыдания.

Злость и негодование ушли вместе со слезами, не оставив в ней ничего.

Лишь тупую, унылую пустоту, которую она уже однажды познала.

– Я... я не... – хрипло заговорила Мари. – Не думаю, что...

– Я могу уйти, если я некстати. Но, знаете, иногда... бывает нужно выговориться, – мягко предложила принцесса. – И потом, есть некоторые факты, о которых мой муж вряд ли сказал вам. А мне кажется, вы имеете право знать их.

Факты ли, отрешенно подумала Мари. Может, очередная ложь?

Хоть и измучена была она, хоть и овладело ею безразличие, а быть может, именно благодаря ему – кто знает, – но разум ученого взял верх. Он подсказал ей, что нельзя делать выводы, не изучив всю совокупность данных.

Сейчас, проснувшись окончательно, она понимала, что вряд ли сможет заснуть. У нее был выбор – либо послушать, что скажет ей принцесса, либо остаться наедине с мучительными мыслями и вышедшими из-под контроля чувствами.

Она выбрала первое и распахнула дверь.

– Прошу вас, входите, леди Ашиана.

Принцесса, благодарно улыбнувшись, ступила с младенцем на руках в темную комнату.

– Вообще-то, не принято называть меня леди Ашиана...

– Извините, принцесса Ашиана.

Мари зажгла лампу на каминной полке и только после этого затворила дверь.

Ее гостья рассмеялась. Смех ее был милым и певучим:

– О-о нет. Так меня тоже не называют. Если официально, то ко мне обращаются как к леди Саксон. Знаете, у английской аристократии существует масса всевозможных условностей и правил на этот счет. Это, конечно, досаждает мне, но что поделаешь. Удивительно, но к женщине они обращаются по имени ее мужа, будто она является... прида... придачей...

– Придатком?