— Какую страну? — не выдержал я. — Я же учил историю!

— Германскую Демократическую Республику — чеканя каждое слово произнес Шульц.

— Но это же было объединение!

— Очень странное было объединение. Мои дед и отец служили в разведке Штази. Их отдали под суд, хотя дед уже давно был в отставке. Они, якобы, нарушали права человека. Когда происходит объединение, виноватых не ищут или находят их с обеих сторон. Здесь же виновными заранее назначили нас, восточных немцев. Дед умер под судом — я думаю, просто не вынес этого всего. Отцу дали полтора года, ровно столько, сколько он отсидел в предварительном заключении. Я стал объектом всеобщей травли — потому, что наша семья была обеспеченнее других, потому, что я владел приемами психологической защиты и нападения, потому, что я знал русский язык в совершенстве.

Шульц задумался.

— Меня и назвали так, потому что это имя есть и в немецком, и в русском. У нас в доме всегда был культ русской литературы и всего русского. Сначала я читал в переводе, потом — в подлиннике. Дед очень любил Пушкина. Какая насмешка! — он судорожно сжал кулаки. — Дед был антифашистом, сидел в концлагере — и умер под судом в «демократической» республике! — слово «демократической» он выплюнул, как пулю.

— Мне всегда приходилось несладко, — после небольшой паузы продолжил Шульц, — но я никогда не сдавался, не опускал руки. Мне повезло в жизни только один раз — когда меня пригласили сюда. Просто я был знаком со старшим братом одного из Слуг. Когда понадобился кто-то, кто смог бы заниматься проблемами безопасности, вспомнили обо мне. Мне дали другую жизнь — и я имею больше оснований принять новое имя, чем Безымянный. Но я не делаю это в память о моих предках. Чтобы о них ни говорили — они были хорошими людьми.

Шульц кивнул мне, поднялся и вышел. Не успела дверь закрыться за ним, с противоположной стороны вошел Безымянный. Он подошел к столу, взял бокалы и с брезгливым видом понюхал содержимое.

— Узнаю Александра! Ему бы только повод надраться в рабочее время. А если еще и собутыльника найдет…

Он открыл дверь, ведущую в санузел и бросил бокалы в мусоропровод.

— Будем драться? — деловито спросил он, заметив решительный блеск у меня в глазах. — Биопротезов у меня нет, так что у тебя неплохие шансы.

— Какого черта? — сдержанно спросил я.

— Чертей во мне много. Нельзя ли поподробнее? — бодро спросил Безымянный, садясь на прежнее место. Его настроение было неправдоподобно хорошим.

— Для начала: Шульц говорил правду или врал?

— Ну, вообще-то, у нас нет обыкновения врать кому-либо, даже тебе. А что он тебе сказал? Мне он сообщит только, что ты говорил сущую правду — если судить по показаниям встроенного в него детектора лжи, что дальнейшие допросы бессмысленны, и о Темном он знает не на много больше, чем до сегодняшнего дня.

— Он сказал, что мой отряд не трогают из-за меня.

— Ну да. И что тут такого?

— Я смотрю на себя и не пойму, что во мне такого важного?

Безымянный покровительственно улыбнулся.

— Ты получишь третий класс, может, даже второй. И после этого ты спрашиваешь что в тебе важного? А даже если бы ты не тянул выше, чем на десятый класс — какая разница! Ты — один из нас, что бы ты там о себе не думал. Ты же собираешься приносить пользу человечеству? Так у нас для этого самые лучшие возможности. Ты можешь сколько угодно говорить, что мы тираны и деспоты, но не сможешь возражать против того, что мы делаем для человечества гораздо больше, чем кто бы то ни было до нас. Вообще, некоторым, таким как ты, надо на стену вешать плакат: «Цитадель — мать, Цитадель — отец». Немного выспренно, зато верно. А меня можно рассматривать как нечто среднее между старшим братом и добрым дядюшкой.

Я рассмеялся.

— Хорошо, дядюшка Безымянный.

Он тоже фыркнул, и посерьезнел.

— Мы же не можем держать тебя вечно здесь. Когда-нибудь ты бы все равно попал в тот город, в котором родился и вырос. И каково бы тебе было узнать, что двоих из твоего бывшего отряда убили при задержании, а остальные мотают по десять лет за терроризм? Какой бы из тебя был работник? Я специально отпустил тебя: поговорить с друзьями, убедиться, что со всеми все в порядке и, не беспокоясь о пустяках, учиться, учиться и еще раз учиться!

Он встал, открыл шкафчик с напитками, вздохнул, не обнаружив бокала, взял бутылку с соком и начал аккуратно пить прямо из горлышка.

— И еще мне не нравится, что мной манипулируют.

Увы, Безымянный не поперхнулся. Наполовину опустошив бутылку, он поставил ее на стол, а сам сел.

— Манипулирование не нравится никому, кто сам не умеет сделать так, чтобы цели окружающих совпадали с твоими. Да, действительно, я не позволил себя убить, привел тебя сюда, обеспечил относительную безопасность твоим друзьям. У тебя есть причины серьезно возражать против этого всего?

Вопреки обыкновению, он не не стал дожидаться моего ответа на свой риторический вопрос и продолжил:

— Сначала мне надо было остаться в живых — и вас не надо было сильно подталкивать к этому. Так, почти на уровне подсознания. Вы сами поняли бесцельность моей смерти: мои приемы плохо воздействуют на таких, как Макс, а ведь он первый предложил отпустить меня. Затем я пробудил к себе интерес у тебя, снял с тебя напряжение, облегчил тебе путь к нам. Ну и, наконец, теперь я успокоил тебя. Много ли было манипулирования? Все бы само собой произошло так как нужно, только времени ушло бы гораздо больше, а время, наряду с жизнью — единственные невосполнимые ресурсы. Я заметил одну небольшую особенность: когда в дело вмешиваюсь я, количество случайностей резко уменьшается. Вот так.