А на борту "Полярного лиса" Лонгин вновь качал головой, разглядывая содержимое сундука. Золотые монеты невиданной чеканки он замерил на вес, а вот с драгоценными камнями ему пришлось повозиться. Чего тут только не было: алмазы и рубины, изумруды и сапфиры. Особенно радовали взор красные, как кровь, червленые яхонты - рубины. На рынке они ценились дороже всех камней.

Да-да, на взгляд человека из будущего это звучало странно, но рынок драгоценных камней в шестнадцатом веке не очень-то ценил бриллианты. Дело в том, что драгоценные камни - товар не универсальный, а обычный и стоимость его зависит от спроса и предложения. И поэтому рубин и был в шестнадцать раз дороже алмаза. Изумруд стоил уже дешевле, но до открытия перуанских месторождений, что обрушили рынок этих камней, было ещё далеко, так что разница колебалась где-то от десяти до двенадцати раз. Да что говорить, если даже аметист стоил дороже алмаза! И только сапфир ценился дешевле его.

В общем, после долгих подсчётов, стоимость драгоценных камней из сундука Менезиша оценили примерно в четыреста тысяч рублей. И это без цены золотых монет! Так что Лонгин теперь хорошо понимал французов, польстившихся на подобный куш. По сравнению с ним вся балтийская добыча казалась теперь нищенской подачкой. А доля любого морехода только с этого сундучка превышала всё заработанное за год крейсерства у берегов Польши. Да, конечно, плавать в этих водах куда сложней и опасней, но ещё пара таких призов и можно смело вставать в один ряд с такими новгородскими толстосумами, как братья Таракановы. Впрочем, не стоит смешить бога своими планами. Сначала нужно до Руси доплыть, а там уже о будущем грезить.

*****

Говорят, не дело это начальному человеку пешим ходить, словно чернь какая. Может и так, но Феоктисту уже до смерти надоели все эти условности, и он позволил себе пройтись пешком по весенней Москве. А что, солнышко светит, тепло, снег давно истаял, превратив землю в сплошное грязевое месиво. Но это на окраине люди ногами грязь месили, а в центре столицы улицы давно уже выстланы были дубовыми плахами, так что даже в самую ростепель грязи и луж тут было совсем мало.

Чинно шагал приказной дьяк мимо глухих заборов, сложенных из еловых, а то и дубовых брёвен, что ограждали богатые усадьбы бояр родом поплоше. Зато дома чудом ещё не съехавших ремесленников видны были издалека, ведь парадное крыльцо их выходило прямо на улицу, просто приглашая зайти, поинтересоваться товаром. А чтобы человек не гадал, чем торгует хозяин, висело над входом изделие мастера, или вывеска какая-нибудь. Феоктисту нравилось по-пути заезжать к братьям пироженщикам: ну уж очень вкусные у них пироги выходили, и с зайчатиной, и с требухой, и с вязигой. Вот и нынче не удержался, зашёл в знакомую лавку. Потянул носом, вдыхая аромат, улыбнулся. За прилавком стоял брат старший, он приказного человека давно приметил, да от московских чинов отличал, всё же норов псковский не то, что московский. Поприветствовал гостя, да и выложил перед собой пирог с зайчатиной и с вязигой - всё, как Феоктист любил.

Дав хозяину пару медяков, дьяк завернул пироги в тряпицу да засунул за пазуху, как привык ещё во Пскове. Постоял ещё немного внутри, поболтал с мужем о всякой ерунде, слухи столичные узнал да голодный год и худую зиму пообсуждали. Сколь людей в пути помёрзло. Даже в приказе пара гонцов до места не доехала, от мороза околела. А ведь, судя по всему, и в этом году сытнее не станет - озимый почитай по всей Руси помёрзли.

– Сколько же хлебушек будет стоить?
– печально покачал головой пирожник.

– Ничего, не попустит господь, даст яровому хлебушку уродиться, - уверенно ответствовал дьяк и, поблагодарив хозяина, пошагал себе далее, на работу.

На перекрёстке привычно перекрестил лоб на крашенные зелёной краской купола церкви, чьи кресты на фоне бледно-синего неба, казалось, плыли, словно корабли по синему морюшку.

Потолкался среди многочисленных лавчонок, будок и навесов, возле которых шла бойкая торговля, да и пробрался, наконец, к Фроловским воротам, миновав которые, повернул в сторону приказной избы.

Тут сзади послышались цокающие шаги копыт, быстро нагнавшие дьяка, и молодой голос:

– Испослать тебе, Феоктист! Чего пешим-то гуляешь?

Дьяк усмехнулся про себя, признав хозяина зычного голоса.

– И тебе, Иване. Да вот, решился на столицу глянуть.

Молодой парень в дорогом зипуне легко соскочил с седла и пошагал вровень с Феоктистом.

– Да, уж нонеча столица не то, что до пожара была. Сколь много нового внесено, да с дедовским обычаем скреплено. Недаром боярин-то твой по заморским землям хаживал. А в Овле-городке и вовсе, говорят, дивного много.

Феоктист согласно покивал головой. В самой Овле ему удалось уже побывать и впечатлений он набрался по самое не хочу. Один сухой док чего только стоил.

Так и пошли они дальше вдвоём, болтая о разном.

Вообще-то и по возрасту и по должности Феоктист был много выше Ивана, но молодой подьячий как-то разом выделился для него среди чиновничьей братии. Дьяческая среда весьма враждебно встречала новичков и без сильной протекции ужиться в ней, а тем более сделать карьеру было очень сложно. Вот и к псковитянину они отнеслись более чем прохладно поначалу, хотя и не задирали, всё же княжеский тесть был значимой фигурой в дьяческом аппарате. А Иван, ну так получилось, был одним из первых, кто сошёлся с новичком. Может оттого, что и сам был таковым, только-только войдя в состав Разрядного приказа, по протекции родного дяди - дворцового дьяка Данилы Выродкова. А потом оказалось, что и глава приказа об сём молодом человеке весьма наслышан был. Причём, вот что странно, абсолютно уверен был, что Ванька Выродков отличным розмыслом станет и его, Феоктиста, озадачил, мол, получится - перетяни парня в наш приказ. И ведь непонятно, что он в нём нашёл? Парень как парень, да, умён, начитан, образован. Причём не только читать-писать умеет, но и геометрию изучает (сделал Феоктист ему подарок в виде учебника, так тот ему рад был больше, чем златому жуковинью) и латинскому языку обучен. Но ведь не прославился ещё ничем! А князь словно знает что-то. Может и правдивы те слухи, что говорят, будто ангелы господни с ним общались? Оттого и ведает он о людишках больше, чем иные?