— Почему ты не глупый?

— И всё, что ты внёс в сердце любимой, — работа всей твоей жизни.

— Легче, когда люди вокруг тебя глупые, — Рю по-настоящему вздохнул и прикрыл веки.

— Но заметь, я не вытаскиваю из тебя силками информацию.

— Ах, точно, «вот и приходится копаться там, где не надо». Я правильно повторил? Ничего не забыл?

На этом месте я хочу покраснеть. Представим, что я так и делаю.

— Мне плевать. Главное — делать всё по совести. У тебя она, видимо, молчит, так что не парься. Все мы выживаем, как можем.

— И у тебя совесть чиста? — я уже просто лежу и ощущаю тёплые жёлтые лучи, падающие на щёки. Это всё так по-детски, что со мной ныне происходит, но мне правда хорошо. Впервые за бесчисленные, тянущиеся годы.

— У всех она запачкана. Это ты такой особенный.

— Оу, это что, комплимент? — и снова эта глупая улыбка. Повезло, что маска скрывает мои глаза. Насколько я знаю, в них отражается абсолютно всё, что напало на человека в данную секунду.

— Не льсти себе. Это было простое замечание, — он попытался свернуть налево, но мне-то известно, что вылетевшее из уст Куросавы Рю никогда не может оказаться простецким «замечанием».

Я подвигался, чем переместил худое тельце Рю от бока на землю (как его ветром не унесло?) и снова принял свободное положение. Право, я будто отдыхаю. Или прохлаждаюсь. Но я же вместе с Рю и общаюсь с ним, так что не о чем мне куковать. Рю, ты там полежи немного слева, а я не буду тебя трогать. Если парень не отстанет и пойдёт напролом, то прав был Ямамото. И тем более жестокой будет судьба Куросавы.

Рю, когда скатился с меня по скользкой травке, опёрся руками на землю и занял своё прошлое положение, выгоняя меня с моего же пальто. На этот раз он всё-таки заметил и тронул золотую цепочку у меня в кармане жилета, затем перебирая звенья. Я смотрел на это действо, и что-то схватило меня верёвкой и утянуло. Я сглотнул.

— Ты хранишь такое старьё? — в шутку заприметил Рю и повернулся ко мне, ложась на живот.

— Да, храню, — я вытаскиваю идеально круглые часы и открываю.

— У них время неправильное.

— Вижу.

— Так зачем?

— Для красоты. Я выгляжу солиднее, когда с ними, — и для убедительности поправляю белую маску.

— Ты в курсе, что выглядишь, точно бароном раньше подрабатывал?

— Что, правда? — а теперь представьте, что я выпучиваю глаза. Очень правдоподобно получается, придётся заметить.

— Да ну тебя, — Рю перевернулся на спину. И как же без моего бока? Как же иначе? Никак.

— Куросава, я про то, что копаюсь, где не надо. Ты не хочешь извиниться перед отцом?

Из безмятежного моложавый и свежий лик Рю посерьёзнел и затвердел в одном выражении. Честно, я не хотел предавать его воспоминаниям, но не все пункты нашей работы таковы, что мы их выполняем по собственной воле. У меня нет выбора, когда дело заходит до клиента. Мне приходится действовать по предписанию, оставленному всем нам, Проводникам. Пусть Рю поймёт это. Я что… оправдываюсь?

— Мой отец умер.

Я замер.

— Поздновато с извинениями, — Рю обратился на солнце. Не представляю, у кого могут быть красивее радужки, чем у Рю. На них тает свет.

— Да уж…

— И с этим совесть моя отключается. Так должно было случиться, но рано, по-моему. Я почему-то надеялся, что он поживёт подольше. Его смерть почти ничего не сделала нашей семье. Траур длился короткое время, короче, чем положено.

— А мать? Что с ней? — похоже, никого из нас не смущало, что я затрагиваю чужие личные темы.

— А с ней всё хорошо, она тоже служит семейному бизнесу, в главном офисе. И для меня готовит место, — он замолк, обдумывая следующий ход. — Поэтому траура было мало: переделывали документы. И бабушка написала завещание. И другие. Я не считаю, сколько их. Как будто я мечтал нажиться на смертях родственников. Уже какой-то ужастик.

— А если бы существовала возможность поговорить с отцом, то что бы ему сказал?

— Знаешь, меня не интересует ни то, откуда ты взял отрывки из моей жизни, ни то, что ведёшь надо мной допрос. Мне нужно лишь знать, что ты всё врёшь. Признай — я отвечу.

Настал мой ход, но кто же знал, что я по своей воле его не приму. Можно пропустить ход?

— Я не вру, в этом ты можешь быть уверен. И не совру. Следовательно, я не отказываюсь от своих слов.

Я лишь уклоняюсь от чистой, белоснежной правды.

— В таком случае… Я бы ничего ему не сказал.

— Прости, Куросава, но, подожди, — я поднял корпус, складывая ноги по-турецки. Рю был недоволен моей новой позой и повторил за мной. Какое же у него недовольное лицо, о боги. Он только через силу уставился на меня. — Я не пойму тебя. Ты должен хоть…