– Так может Ростислав еще живой? – с надеждой посмотрела на тетку Дарена.

Тетка перевела взгляд на лижущий дрова огонь.

– Коли б жив был, нешто не проявился бы? Хоть какой, а след бы проступил. Смани ушкуйника и уезжай, послушай тетку свою, старую.

– Брезгует он мной, так и мне противен, – вспыхнула Дарена. – Никогда его слов поносных не забуду, так в ушах и стоят. Какой там муж, забудь.

– Не руби-то так скоро, присмотрись.

– Нет, – отрицательно замотала головой Дарена.

– Ладно, нет так нет, это ж я так, а вдруг, – с видимой легкостью согласилась Матрена. – Пойдем вечерять.

Разговор завершился. Дарена на тетку не сердилась, та хотела как лучше, ей из своего терема не видно, каков тот жених, а Дарена успела рассмотреть и, унижаться да заискивать дочь князя пред ушкуйником не станет. «Княжна ему настоящая нужна, так пусть добывает. А я постою да посмотрю, как он старую ведьму сможет переломить. Евпраксия исхитрится, напакостит, извернется, сквозь пальцы утечет, а унуку не отдаст. Мне ли ее не знать? Оставит она его в дураках».

Ночью Дарена долго не могла заснуть, ворочаясь в мягкой постели, а когда дрема все ж смежила очи, в мир девичьих сновидений ворвался волк с горящими желтыми глазами, он гнался за Дареной, скаля клыкастую пасть и злобно рыча. Дарена не оглядывалась, она бежала, что есть мочи, но рык лишь приближался, еще немного и зверь запрыгнет на спину, опрокидывая. Страх сковал волю, Дарена обернулась, чтобы принять смерть лицом… За спиной стоял ватаман, насмешливо скаля крепкие зубы. «Иди, приласкаю», – поманил. И такая сила от него исходила, что хотелось шагнуть навстречу. «Я ж тебе приглянулся, все ведаю». Дарена отшатнулась, отрицательно замотав головой… И проснулась.

Темно, рань еще, но спать уже не хотелось. Обхватив себя за колени, княжья дочь села ожидать новый день.

– Понравился, много о себе воображает. Просто завидно стало, как у него со старухой бороться получается, да и только. А кабы у меня такое войско за спиной стояло, так и я б ее прижать смогла. А когда у тебя и двух десятков ратных нет, пойди повоюй.

– Заноси, заноси сюда! Уронишь, дурень! – полетел снизу знакомый капризный голосок.

Дарена поспешила спуститься и ахнула – сенная подклеть была заставлена узлами и коробами, холопы двигали их с места на место, а посередине этого «торга» стояли Матрена и… Соломония!

– Я тоже решила от них уйти, – вздернула курносый носик княжна, – у вас поживу, коли не выгоните.

– Выгнать-то не выгоним, – сокрушенно покачала головой хозяйка, – да что я княгине Евпраксии скажу?

– А ничего ей не говори. Слыхали, что они с матушкой учудили? Меня за ушкуйника отдать, мня, княжну, за этого! – Соломония возмущенно всплеснула руками. – Ну, ладно бабка, она всегда вкруг братцев прыгала – княжичи, продолжатели рода, а я так, вроде как рядом, но матушка! Могла бы заступиться, слово свое сказать, так нет же, и заступиться не захотела.

Соломония стряхнула набежавшую слезу, но вслед за ней выплыли две, потом еще.

– Ну, будет, будет, Солоша, – мягко проговорила Дарена, обнимая племянницу за плечи.

– Дареша, что мне делать, что? – уже не стесняясь, разрыдалась у нее на груди Соломония. – Я руки на себя наложу, ей Богу.

– Ты что такое говоришь, дурная?! – встряхнула ее Дарена.

– Вот видишь, – с укором проговорила Матрена, намекая, что Дарена могла бы решить все беды Соломонии.

– Боюсь я его, до дрожи боюсь, – уже совсем тихо прошептала княжна.

– Да не съест, – усмехнулась Матрена.

Дверь распахнулась с каким-то особым оглушительным скрипом. Все разом вздрогнули.

– Али так оскудела, что петли нечем смазать? – в комнату, опираясь на посох, зашла сама княгиня Евпраксия.

Солмония испуганно вскрикнула и спряталась за спиной Дарены. Матрена поспешила поклониться, Дарена осталась стоять столбом, вчерашние обиды не давали склониться. Гордыня? Зато будет в чем каяться на исповеди у батюшки Патрикея.

– Домой собирайтесь… обе, – устало проговорила Евпраксия, без тени раздражения. – Прости за вчерашнее, – неожиданно смиренным голосом обратилась она к Дарене, – находник этот, аспид, колыхнул, а тебе досталось.

Вот это да! Сама грозная княгиня прощения просит! Дарена слышала и не верила.

– И еще, благодарствую, что не пожалела для сына моего добра, я про то не забуду, – совсем уж расщедрилась Евпраксия. – Домой пошли, – снова позвала она, – там решать будем, как дальше быть.

А вот действительно, как теперь Дарене быть? Если бы Евпраксия орала, грозила, топала ногами, то можно было упереться, настоять на своем, ну не силой же она ее на княжий двор потащила бы? А что противопоставить этому убийственному смирению? Дарью загнали в угол, и она, ненавидя себя за слабость, все же согласилась вернуться.