– Замолчи, – закричал старый барон. – Я не хочу тебя больше слушать. Посмотри на себя… На кого ты похож? Приведи себя в порядок и перестань пить.

– Отец, все рушится… все летит к черту… Я так верил фюреру и готов был идти за ним на край света. Но эти русские… Кто думал, что они будут так сильны? – Генрих подался вперед и с такой силой сжал кулаки, что побелели пальцы.

Старый барон подошел к сыну и, глядя ему прямо в глаза, тихо произнес:

– Я не узнаю тебя, Генрих. И знаешь, что меня больше всего возмущает в тебе?

Генрих криво усмехнулся и покачал головой. И то, что дальше сказал отец, не удивило его, а скорее обрадовало. Ему нужны были именно эти слова, которые больно хлестали по щекам, задевая гордость и самолюбие.

– Да, Генрих, возмущает не то, что ты потерял веру в фюрера и великую Германию, а то, что потерял веру в себя. Я не открою тебе истину, если скажу, что жизнь – не прямая и ровная дорога, по которой человек может идти до самой смерти, любуясь красотами окружающей природы. Жизнь – это в первую очередь борьба, и в этой борьбе побеждает сильнейший. В жизни бывают моменты, когда тебе никто не поможет, и только ты сам можешь найти выход из создавшейся ситуации. И от того, насколько ты будешь верить в себя и свои силы, будет зависеть твоя дальнейшая судьба.

– Слова… это только слова, – возразил Генрих и с вызовом посмотрел на отца.

– Нет, Генрих. Ты же знаешь меня, я не сторонник высокопарных слов, которые так любят произносить наши политические деятели, выступая перед народом. В 1918 году Германия тоже проиграла войну с Россией и вынуждена была подписать Версальский договор. Тогда многие офицеры и солдаты покинули армию. Они уже не верили в то, что Германия может возродиться. Я же ни минуты не сомневался и оказался прав. Уже в 1926 году наши научные учреждения начали разрабатывать новую военную технику, не имевшую аналогов во всем мире. А через несколько лет Германия стала вооружаться.

– Хорошо, отец, тогда ответь мне на один единственный вопрос. Почему мы проиграли войну? Почему? Чем больше я думаю над этим вопросом, тем больше склоняюсь к мысли, что если о любой политике судят по ее результатам, то военная политика Гитлера была в корне неправильной. К этой мысли я пришел не сейчас, когда русские уже на пути к Берлину, а тогда… в 1943 году под Сталинградом. Именно эта мысль, а не страх перед близившимся концом, не голод и не сильный мороз, были причиной того, что бесконечно долгие часы в «котле» превратились для меня в адскую муку. Я никогда тебе не рассказывал, как же мне удалось вырваться из окружения.

– Генрих, уже поздно, – прервал сына старый барон. – Давай лучше поговорим об этом завтра. Ты слишком возбужден, чтобы говорить сегодня на эту тему.

– Чего ты боишься, отец? Я не настолько пьян, чтобы не отвечать за свои слова, – Генрих встал и, чуть покачиваясь из стороны в сторону, прошелся по комнате.

Затем подошел к окну, наклонив голову, коснулся лбом холодной поверхности стекла. Несколько минут он стоял молча, вглядываясь в темноту ночи.

– Я приехал в генеральный штаб рано утром, – Генрих медленно повернулся и, посмотрев на отца, тяжело вздохнул. – В штабе царила полная неразбериха и паника. Повсюду валялись груды служебных бумаг, папки с грифом «совершенно секретно» и даже винтовки. Я не без труда попал в приемную фельдмаршала Паулюса. Адъютант фельдмаршала, полковник Адам, пытался связаться с 13-м армейским корпусом, но все было напрасно, связь была прервана. Я подошел к столу и стал ждать, пока освободится полковник. Вдруг мое внимание привлек документ, который лежал на столе. Отец, как ты думаешь, что это был за документ?

Старый барон быстро посмотрел на сына и пожал плечами.

– Это был приказ, подписанный фюрером, – через минуту произнес Генрих. – Я не удержался и прочитал его. Фюрер, обращаясь к своим офицерам и солдатам 6-й армии, милостиво предлагал им путь к спасению. Для этого необходимо было сделать самую малость – прорваться на юго-запад в район Котельниково, где днем и ночью самолеты нашей авиации должны были подбирать замеченные группировки наших войск и транспортировать их в тыл. Приказ был от 20 января 1943 года… Поздно… слишком поздно… Почти двести тысяч офицеров и солдат нашли свою смерть в бескрайней заснеженной степи под Сталинградом. Но даже те, которые не погибли, а продолжали воевать, выполняя свой воинский долг перед фюрером и своей родиной, не смогли воспользоваться последней возможностью вырваться из окружения, так как наш генеральный штаб не счел нужным довести этот приказ до сведения воюющей армии. Отец, нас предали… Предали дважды, – произнес Генрих, задыхаясь, с перекошенным от злости лицом.

– Генрих, Генрих… – решительно воскликнул старый барон и, пытаясь успокоить сына, взял его за руку, но тот резко выдернул её и поспешно отошел в сторону.

– А дальше, отец, было еще интереснее, – не обращая внимания на слова отца, усмехнувшись, продолжил Генрих.

– Я прекрасно понимаю, Генрих, что тебе пришлось испытать, но…

– Перестань, отец… Я по горло сыт твоими нравоучениями о долге, чести, любви к фюреру и Германии. Можешь ты хоть раз выслушать меня и понять? – Генрих замолчал и с болью посмотрел на отца.

Старый барон, ни слова ни говоря, подошел к креслу, сел и, закинув ногу на ногу, приготовился слушать. Генрих в нервном возбуждении несколько минут ходил по комнате, собираясь с мыслями. Старый барон не мешал ему.

– От моего батальона осталось всего десять человек… – медленно начал говорить Генрих. – Но я все-таки решил рискнуть. Обессиленные от голода и холода, мы, стараясь не вступать в бои, ночами пробирались в район Котельниково. Однако в назначенный пункт удалось дойти только мне и солдату Гельмуту Кросту. Остальные погибли, видно, такова была их судьба… Впрочем, это я сейчас так могу утверждать, а тогда нам ничего не оставалось, как только верить в счастливую звезду. Район Котельниково постоянно обстреливала русская артиллерия, и поэтому не многим нашим боевым самолетам Ю-52, любовно называемым солдатами «добрая тетушка Ю», удавалось миновать зону зенитного огня русских и совершить посадку. Ю-52 мог принять на свой борт только двадцать человек, а желающих улететь было больше тысячи. И поэтому, как только самолет приземлялся, сильные как быки жандармы оцепляли его и прикладами автоматов отбивались от обезумевших солдат, которые, неистово крича, ругаясь и кусаясь, сметали все на своем пути. Слабые падали на землю, их топтали ногами, а более сильные, орудуя кулаками, лезли по самолетному трапу. Картонные коробки и ящики с продовольствием тут же раздирали на части и жадные руки хватали хлеб, шоколад, водку – все, что попадалось под руку. Обычно нескольким счастливцам удавалось добраться до дверей самолета, но здесь им приходилось бороться не только со своими товарищами по оружию и охраной аэродрома, но и с солдатами транспортного подразделения. А однажды мы с Гельмутом были свидетелями ужасной сцены. Пилот самолета, наблюдавший за людьми, которые пытались прорваться в самолет, понял, что обезумевшую массу людей невозможно сдержать, и он запустил моторы. Отец… ты бы видел, что после этого началось! Шум моторов заглушал крики людей, и лишь широко раскрытые рты и глаза, полные страха и отчаяния, свидетельствовали о том, что люди орали как одержимые. Самолет сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее побежал по взлетной полосе. За открытую дверь самолета держались десятки рук. И когда самолет взлетел, эти отчаявшиеся люди сразу же попадали в снег и больше не поднимались, а те, кто сидел на крыльях, были отброшены воздушной волной. И только одному человеку удалось забраться внутрь самолета.