Вымпелами дело не ограничивалось. Одни носили нарукавные повязки с цветами своего любимого заведения. Другие повязывали на шляпы трехцветные ленты, а те, кто пообеспеченней, прикалывали на груди либо у ворота трехцветные же драгоценные булавки. Так любой завсегдатай этих мест мог с первого взгляда распознать, кто есть кто, — поскольку выбор питейного заведения красноречиво свидетельствовал о вкусах и политических пристрастиях того или иного студента; и наметанный глаз Расинии привычно разделял толпу на республиканцев, утопистов, тринитариев и добрую сотню прочих фракций, сект и группировок.

Булавка, приколотая у ворота самой Расинии, представляла собой изящную серебряную бабочку с синей, зеленой и золотистой полосами на крыльях. Принцесса поискала взглядом вымпел тех же цветов — вот он, лениво колышется в струйке нагретого воздуха от соседнего фонаря. Окна «Синей маски» были ярко освещены, и, двинувшись к таверне, Расиния издалека почуяла знакомую смесь запахов: опилки, подгорающее мясо, дешевая выпивка. Она через плечо оглянулась на Сот.

— Ты же можешь войти, — сказала она. — Совсем не обязательно следить за мной из темноты, словно какой–нибудь любитель подглядывать в чужие окна.

— Так безопаснее, — отозвалась Сот. — И ты знаешь: если вдруг понадобится помощь, я буду рядом.

— Дело твое. — В глубине души Расиния подозревала, что Сот попросту больше нравится таиться по темным углам, чем сидеть в приятельской компании у огня; ну да спорить об этом было бессмысленно. Принцесса расправила плечи, отдернула занавеску, прикрывавшую вход — дверь по случаю летней духоты была распахнута настежь, — и шагнула внутрь.

В общей зале «Синей маски» клубился чад, густо сдобренный облаками табачного дыма и ароматами из булькающих на огне котлов. Нынче ночью здесь было людно, и две подавальщицы с трудом прокладывали себе путь среди теснящихся за столами посетителей. В других тавернах сейчас играли бы в кости или в карты, обсуждали торговый рейс или нелегальную сделку, даже спорили о поэзии и литературной критике — но здесь, в «Синей маске», всеобщей и всепоглощающей страстью была политика. Не менее полудесятка жарких дискуссий перекрывали, а то и обрывали друг друга в неумолчном гуле голосов.

— Естественные права человека требуют…

— Равенство нельзя просто принять как данность! Необходимо…

— Избавьте меня от этих ваших «естественных прав»! Я…

— Вуленн говорит…

— Парламент Хамвелта решил предпринять…

— Вуленн может поцеловать меня в зад, да и ты тоже…

Расиния вдохнула полной грудью — словно лесной зверь, вернувшийся из неволи в родную чащу, или пловец, наконец–то вынырнувший с глубины. Несколько посетителей заметили ее и помахали или прокричали что–то неразборчивое. Она помахала в ответ и двинулась в толпу, пробираясь мимо шумных компаний за столами и ловко ускользая от беспорядочно жестикулирующих рук.

То и дело вслед ей неслось улюлюканье, но к такому Расиния уже давно привыкла. На сотню студентов мужского пола приходилась от силы одна женщина, и хотя эта пропорция отчасти разбавлялась гостьями, не имевшими прямого отношения к Университету, на Старой улице царили мужчины с их буйными замашками и специфическим мужским юмором. Вначале, когда Расиния только появилась здесь, подобное обращение оскорбляло ее, но позже она поняла, что это скорее привычка. Так собаки облаивают друг друга, встречаясь на прогулке в парке.

Хлипкая дверь в дальнем конце общей залы вела в небольшой коридор, за которым располагались несколько столовых, где можно было поговорить хотя бы в относительном уединении. Расиния направилась туда и постучала во вторую по счету. Едва слышный разговор внутри тотчас прервался.

— Кто там? — спросил приглушенный голос.

— Это я.

Дверь медленно отворилась.

— Нам нужен секретный стук, — заметил один из собравшихся в комнате. — Какой может быть заговор без секретного стука? Я чувствую себя идиотом каждый раз, когда просто откликаюсь: «Кто там?»

— Опять ты за свое! — отозвался другой. — Секретный стук, шифр, сигналы затемненными фонарями и бог весть что еще! Будь твоя воля, мы бы весь день тратили на то, чтобы запомнить всю эту чертовщину, и не успевали бы сделать ничего толкового.

— Я просто считаю, что детали придают заговору стиль. Или ты надеешься засечь агента Орланко, когда кричишь из–за двери: «Кто там?» По–моему…

— Рас!

Нечто маленькое и стремительное с разгона врезалось в Расинию, уткнулось ей в грудь, обхватило руками и восторженно стиснуло в попытке задушить в объятьях. Принцесса сумела выдержать бурный напор, хотя и пошатнулась, и была вынуждена опереться рукой о косяк, чтобы устоять на ногах. Она лишь надеялась, что Сот, наверняка следившая за сценой, не сочтет, что ее подопечной грозит опасность и не ворвется сюда, фигурально выражаясь, с шашкой наголо.

Получилось! — пронзительно выкрикнул восторженный комок. Все, все получилось! Какая же ты молодец!

— Правда? — еле прохрипела Расиния.

— Кора, — мягко проговорил кто–то, — полагаю, Расинии будет намного легче выслушать новости, если она сможет дышать.

— Извини.

Кора неохотно разжала руки и отстранилась — примерно так же ракушка позволяет оторвать себя от днища корабля. Она еще поднимала голову, чтобы встретиться взглядом с Расинией, но скоро это должно было закончиться. Ей стукнуло четырнадцать: худая, широкоплечая, с угловатой фигурой подростка, девочка росла не по дням, а по часам. Ее соломенного цвета волосы были стянуты на затылке в густой конский хвост, а лицо являло собой поле яростной битвы между веснушками и юношескими прыщами. В возбуждении Кора имела привычку приплясывать на цыпочках, что сейчас и проделывала. Зеленые глаза ее горели.