Лес, где они шли, был во многом таким же творением рук человеческих, как и ухоженные дворцовые сады. Поколения садовников, прилежно трудясь, придали ему идеальный облик: только статные здоровые деревья с густой листвой, и ни колючего подлеска, ни бурелома или опавших сучьев, о которые мог бы запнуться неосторожный придворный. Потому идти, даже босиком и при лунном свете, было одно удовольствие, и очень скоро они добрались до утоптанной тропинки, из тех, что во множестве пронизали лес со всех сторон. Здесь ожидала их повозка — неказистого вида одноконный экипаж, и старая мышастая кобылка стояла в упряжке, мирно похрупывая овсом из торбы.

Камеристка занялась кобылкой, а Расиния забралась внутрь. На потертом деревянном сиденье, с привычным вниманием Сот к мелочам, было собрано все, что могло сейчас понадобиться: полотенца и кувшин с водой для умывания, заколки для волос, одежда и уличные башмаки. Повозка дернулась, трогаясь с места, и принцесса занялась преображением своего облика.

К моменту, когда колеса размеренно застучали по булыжнику, возвещая, что экипаж въехал в пределы города, преображение завершилось. Никто из обитателей дворца не узнал бы сейчас принцессу, чего она, собственно, и добивалась. Волосы до плеч были подколоты и убраны под мягкую фетровую шляпу с узкими полями. Шелковый халат сменили хлопковые штаны и серая блуза. Наряд мальчишеский, хотя вряд ли кто–то в здравом уме принял бы ее за мальчишку — да и не в том суть. Скорее, так могла бы одеться студентка Университета: удобно и с некоторым вызовом закостенелым традициям. В тавернах и харчевнях Дна подобный наряд отлично позволял не выделяться из толпы.

Поначалу Расиния собиралась назваться по–другому, но Сот ее отговорила. Чтобы без ошибок откликаться на фальшивое имя, нужно много тренироваться, и все равно рискуешь совершить промашку. К тому же девушек по имени Расиния в городе были сотни, и все примерно того же возраста — последствие недолгой моды называть дочерей в честь новорожденной принцессы. А потому она стала Расинией Смит — надежная чисто ворданайская фамилия. Несколько длинных вечеров заняло создание биографии для ее альтер эго, включая родителей, братьев и сестер, дядюшек и тетушек, семейные трагедии и девические сердечные увлечения — но, увы, к некоторому даже разочарованию, никто так и не поинтересовался ее «прошлым».

Стук колес замедлился и наконец оборвался. Расиния оглядела себя в ручном зеркальце, предусмотрительно приготовленном Сот, не обнаружила ничего неподобающего и, распахнув дверцу экипажа, шагнула в объятия Дна.

Тотчас на нее обрушились волна нестерпимого жара и слепящий свет. Солнце давно зашло, но на здешних улицах было многолюдно, как днем, и почти так же светло. По традиции на входе каждого открытого заведения пылали факелы и жаровни, а иные прохожие несли в руках фонари, но все затмевали новомодные газовые рожки профессора Ретига, ровно и сильно сиявшие на высоких стальных канделябрах. Их свет придавал окружающему оттенок безумия — как будто гуляки, толпившиеся на ночных улицах, попирали некий астрономический закон.

Экипажи в этой части города встречались редко, да и те в основном наемные. Несколько миль Старой улицы перед Университетом занимали в основном лавки и питейные заведения; они были призваны ублажать студенчество, но над ними и позади располагались бесчисленные двух–трехэтажные надстройки и ветхие хибары со съемными комнатами. Здесь селились те студенты, кому не ио карману было жилье на территории Университета, а также уличные торговцы, кабатчики и проститутки, промышлявшие на соседних улицах.

Расиния обожала Дно: этот район был воплощенным противоречием. С одной стороны, он располагался на северном — фешенебельном, так сказать — берегу реки, в двух шагах от благопристойных кирпичных фасадов улицы Святого Урии. Опять же, теоретически студенты Университета в основном были отпрысками знатных семейств или, на худой конец, умнейшими и способнейшими представителями низших сословий. С другой стороны, студенческое сообщество почти целиком состояло из юношей, а повсюду, где собираются юноши со звонкой монетой в карманах, как по волшебству, возникает промысел для утоления их потребностей в вине, песнях и женской ласке. Этот парадокс придавал Дну своеобразную респектабельную порочность, что привлекало сюда именно таких людей, каких искала сейчас Расиния.

Большинство таверн и ресторанов по старой традиции имело вывески с названиями и раскрашенные гербы — для удобства неграмотной публики; однако не так давно некий ушлый торговец придумал водрузить у входа наклонный флагшток и повесить над головами прохожих вымпел своего заведения. Как любая удачная задумка, идея быстро обрела популярность, и потому вдоль улицы, залитые газовым светом, рядами тянулись сотни треугольных вымпелов — сейчас, правда, бессильно обвисших в жарком безветренном воздухе. Так же быстро родилась и традиция придавать всем вымпелам единый облик: три горизонтальные цветные полосы, для каждого заведения — свое сочетание.

Опытный глаз мог немало почерпнуть из этого разноцветья. Переполненный рынок давно вынудил виноторговцев приспособиться к обстоятельствам, и сейчас вымпел говорил о заведении ничуть не меньше, чем герб какого–нибудь графа об истории графского рода. Верхняя полоса, как правило, обозначала политические пристрастия здешних клиентов или как минимум язык, на котором общалась большая их часть.

В Университете учились выходцы с доброй половины континента, и потому, хотя верхняя полоса на большинстве вымпелов вокруг была синей (это национальный цвет Вордана), среди них попадались и тускло–красные — Борель, желтые — Хамвелт, сизые — Норелд, а иногда мелькал даже белый цвет, знак присутствия в Университете редких выходцев из Мурнска, получавших образование за много миль от родного края.