Навстречу им выскочила Ядвига; на лице старшей сестры читался подлинный ужас – увидев Андрюса, она на мгновение остановилась и с облегчением всплеснула руками.

А он стоял и ждал, пока она всё поймёт. Остальные дети ждали вместе с ним, ждал и чёрный котёнок, и даже – Андрюс чувствовал это – волшебный изумруд. Ядвига бросила взгляд на белое до синевы лицо Катарины, её полуоткрытые, остановившиеся глаза… Ноги старшей сестры подкосились, она покачнулась и осела в мягкую, смоченную дождём дорожную грязь.

Андрюс стойко выдержал это, он выдержал бы и больше – только бы появился тут кто-нибудь, кто-то взрослее его и мудрее, кто смог бы объяснить ему всё, что происходит. Но надеяться не следовало: ведь, если быть честным перед самим собой, никого, кроме Ядвиги и котёнка Тули, у него не осталось. А ведь сестра, конечно, думает, что это всё он…

– Как? – хриплый дребезжащий голос Ядвиги вонзился в его размышления.

Андрюс молчал. Молчали и все остальные; лишь самые младшие девочки начали всхлипывать громче.

– Молнией… убило, – прервал гнетущую тишину хозяин пса. Он откашлялся и продолжал: – На берегу мы были все. Гроза началась, дуб старый, что у самой воды… Раскололся.

Андрюс молчал, лишь удивлялся отвлечённо: откуда это вдруг у ребят такая чуткость, благородство? Он ни о чём их не просил, не сказал с ними ни слова с тех пор, как это случилось. «Должно быть, мне никогда не понять окружающих людей. Я просто не умею этого», – подумалось ему. Он по-прежнему держал Катарину на руках, чувствовал, как её прохладный лоб прижимается к его щеке. Катарина… Смешливая, добрая девчонка с такими же, как у него, небесно-голубыми глазами.

– Я тебе рассказал всю правду, Ядвига: не знаю, как это получилось. Котёнок, дети, собака, молнии… Я ничего больше не понимаю.

– Но ты сказал, что управлял камнем? – голос сестры был напряженным, но не обвиняющим. Она хотела помочь.

– Да, управлял. Молнии… Хотя, нет, я… Я просто не знаю! Тот мальчик, он тебя не обманывал; зачем ему меня защищать – ведь это я убил его пса! Убил, когда приказал перстню защищать нас! Я не знаю, как именно я это сделал, но…

– А Катарина? – безжалостно спросила Ядвига. – Она заступалась за тебя, и потом её убило?

Ему хотелось бы сказать неправду, но с Ядвигой это было невозможно.

– Нет, – тихо ответил он. – Катарина не заступалась. Когда они хотели убить котёнка, когда смеялись надо мной и угрожали – она молчала, стояла, как чужая. Может… Может быть, просто в тёткины россказни поверила?

Ядвига не ответила; она сидела, закрыв лицо руками, и лишь раскачивалась из стороны в сторону. Лишь с ней одной Андрюс осмеливался говорить, как есть – для родителей, соседей, родственников история с молнией оказалась убедительной. Катарину отпели и похоронили как полагается; вот только зловещий шепоток, что преследовал семью органиста Йонаса со дня исчезновения Агне-ведьмы, не утихал и после похорон Катарины.

Ядвига теперь не запрещала Андрюсу выходить и лишь молила его прятать котёнка подальше от родителей и тётки и не брать с собою на улицу. «Ты что же, боишься за него?» – спросил её как-то Андрюс, пытаясь улыбнуться. «Не за него, – ответила сестра. – За тебя. И вот за них». Она кивнула на отца и мать: те с одинаковым, застывшим выражением лиц собирались в церковь.

– Мы пойдём с ними, – решительно сказал Андрюс. – Не бойся никого. Мне ничего не сделают – а изумруд Агне я больше никогда не стану носить с собой. И постепенно всё это забудется. Всё будет хорошо, вот увидишь.

Он говорил это, стараясь приободрить сестру, но прекрасно знал, что Ядвига ему не поверит. И сам он, разумеется, в это не верил.

Среди высоких шумящих сосен было светло, привольно, по-летнему радостно – но Андрюс отчего-то стремился дальше, вглубь леса, в низину. В мёртвую тишину, которую нарушало только робкое пение ручейка и комариный писк. Птицы – и те смолкали в этой чаще, а вот ароматы леса, напротив, становились яркими, тяжелыми до головокружения.

Даже солнечным днём здесь было сумрачно; крошечное лесное озерцо с маслянисто-чёрной водой казалось очень глубоким, так что даже смотреть страшно. Мальчик садился на берегу, опускал Тилуса на мягкий мох, чтобы тот побегал и порезвился вволю. Андрюс и любил это место, и побаивался его. Любил – потому что сюда его беспрестанно тянуло, тут ему становилось до странности спокойно. А опасался он оттого, что стоило только прийти сюда вместе с Тилусом и изумрудом – последний начинал тревожно подмигивать, и ещё его густо-зелёная глубина становилась всё светлей, прозрачнее, потом розовела… И, наконец, превращалась в кроваво-алую! На самом деле так произошло всего только один раз, но у Андрюса тогда душа ушла в пятки; Тилус тоже перепугался. Андрюс принялся оглядываться: не иначе, даже здесь, в глуши они были не одни!